Неточные совпадения
Вася.
Как на что, чудак! По его капиталу необходимая
это вещь.
Как пьет стакан, сейчас стреляют, пьет другой — стреляют, чтобы все знали,
какая честь ему передо всеми. Другой умрет, этакой чести не дождется. Хоть бы денек
так пожил.
Наркис. А невозможно, я и
так живу.
Как был невежа, облом и грубиян,
так, значит, и остался. И ничего я об
этом не беспокоюсь, потому что мне и
так оченно хорошо.
Гаврило. Теперь самое
такое время, что гулять-с, и для разговору с девушками
это время самое для сердца приятное. Так-с, точно мечта
какая али сон волшебный-с. По моим замечаниям, вы, Прасковья Павлиновна, меня любить не желаете-с?
Параша. Слышал ты, слышал? Даром я, что ль, перед тобой сердце-то из груди вынимала? Больно ведь мне
это, больно! Не болтаю я пустяков!
Какой ты человек? Дрянной ты, что ли? Что слово, что дело — у меня все одно. Ты меня водишь, ты меня водишь, — а мне смерть видимая. Мука нестерпимая, часу мне терпеть больше нельзя, а ты мне: «Когда бог даст; да в Москву съездить, да долги получить»! Или ты мне не веришь, или ты дрянь
такая на свет родился, что глядеть-то на тебя не стоит, не токмо что любить.
Гаврило. И
как должно быть
это приятно, в
такую погоду, вечерком, и с девушкой про любовь говорить! Что в
это время чувствует человек? Я думаю, у него на душе-то точно музыка играет. Мне вчуже было весело, что ты с Прасковьей Павлиновной говорил; а каково тебе?
Гаврило. Начинал, милый друг, пробовал, только я от робости ничего
этого,
как следует, не выговорю, только мямлю. И
такой на меня конфуз…
Вася. Потому
этот твой разговор самый низкий. А ты старайся сказать что-нибудь облагороженное. Меня Параша когда полюбила? Я тебе сейчас скажу. Была вечеринка, только я накануне был выпимши и в
это утро с тятенькой побранился и
так, знаешь ты, весь день был не в себе. Прихожу на вечеринку и сижу молча, ровно
как я сердит или расстроен чем. Потом вдруг беру гитару, и
так как мне
это горько, что я с родителем побранился, и с
таким я чувством запел...
Потом бросил гитару и пошел домой. Она мне после говорила: «
Так ты мне все сердце и прострелил насквозь!» Да и что ж мудреного, потому было во мне геройство. А ты что говоришь? Какие-то плачевные слова и совсем неинтересно ничего. Погоди, я тебя как-нибудь обучу,
как надо с ихней сестрой разговаривать и в
каком духе быть. А ты
это что?
Это одна канитель. Теперь
как бы мне выбраться! Мимо Силана итти не рука, махну опять через забор. Прощай! (Идет к забору).
Градобоев. Ну,
как тебе
это растолковать? Ну, все одно олифа. И сейчас у него кураж; тут уж ему не попадайся, зубами загрызет.
Так наши и здесь сноровку нашли.
Как они повалят из крепости кучей, загалдят по-своему, наши сейчас отступать, отступать, все их заманивают дальше, чтоб у них кураж-то вышел;
как отведут их далеко, дух-то
этот храбрый весь у них вылетит, тут уж казаки заезжают с боков, да
так их косяками и отхватывают. Уж тут его руками бери, сейчас аман кричит.
Xлынов. Никакого я в тебе, братец, ума не вижу.
Какая мне может быть честь перед другими, если я его выкуплю! Все
эти твои слова ни к чему. А все дело состоит:
так как Васька на бубне даже очень хорошо стал понимать, и мне чрез
это самое от него утешение, значит, я сам в одну минуту
это дело кончаю. Потому, если кто мне по нраву, тех трогать не смей.
Градобоев (берет стакан). Прокаженные вы! Турок я
так не боялся,
как боюсь вас, чертей! Через душу ведь я пью для тебя, для варвара. Когда вы захлебнетесь
этим вином проклятым!
Хлынов.
Как ты, братец, мне, на моей собственной даче, смеешь
такие слова говорить! Нечто я тебе ровный, что ты мне хочешь деньги отдать. Ты взаймы, что ли, хочешь взять у меня, по-дружески?
Как посмотрю я на тебя,
как ты, братец, никакого образования не имеешь! Ты должен ждать,
какая от меня милость будет; может, я тебе
эти деньги прощу, может, я заставлю тебя один раз перекувырнуться, вот и квит. Ты почем мою душу можешь знать, когда я сам ее не знаю, потому
это зависит, в
каком я расположении.
Xлынов.
Так бы ты должен с самого спервоначалу… покорность… Теперь я тебя, братец ты мой,
так решаю; четыреста рублев для меня все равно плюнуть, а за
эти деньги ты будешь служить у меня год, в
какое я тебя звание определю.
Вася. Да
это ты верно. Вот еще мне забота: что Параша скажет, коли я у Хлынова запевалой останусь! Э, да что мне на людей смотреть! Коли любит,
так и думай по-моему.
Как мне лучше. А то, что слезы-то заводить. Своя-то рубашка к телу ближе.
Так, что ли, дядюшка Аристарх? Ох, да
какой же я у вас ухорский песельник буду.
Наркис.
Как нет? Что ж вы не грабите?
Это вы напрасно. Вы из чужих земель, вы нашего народу не знаете. Наш народ простой, смирный, терпеливый народ, я тебе скажу, его можно грабить. И промежду прочим, даже есть много
таких, которые не знают, куда им с деньгами деваться. Право. Вот Хлынов, да что ж его не ограбить! Ему еще, пожалуй, лучше от
этого.
Гаврило. Так-с, я не полный человек. Меня уж очень много по затылку
как спервоначалу,
так и по сей день;
так уж у меня очень много чувств отшибено,
какие человеку следует. Я ни ходить прямо, ни в глаза
это людям смотреть, — ничего не могу.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый
этот генерал?»
Он
так привык теряться в
этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И
эта смесь чинов и лет. // Но
это кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим. // Мелькают лица перед ним, //
Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь // В его лице? Зачем он здесь? // Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?..
Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на
это с особенною,
как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в
это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и
как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было
такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
— Управитель
так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят,
так вот ты
как!» И вдруг, с
этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.