Робинзон (глядит в дверь налево). Погиб Карандышев. Я начал, а Серж его докончит. Наливают, устанавливаются в позу; живая картина. Посмотрите, какая у Сержа улыбка! Совсем Бертрам. (Поет из «Роберта».) «Ты мой спаситель». — «Я твой спаситель!» — «И покровитель». — «И покровитель». Ну, проглотил. Целуются. (Поет.) «Как счастлив я!» — «Жертва моя!» Ай, уносит Иван коньяк, уносит! (Громко.)
Что ты, что ты, оставь! Я его давно дожидаюсь. (Убегает.)
Неточные совпадения
Вожеватов. Да почем
ты знаешь,
что за ними?
Паратов.
Что за прелесть! Каков тон, господа! (Робинзону.) Оставь
ты эту вашу скверную привычку бросать порядочное общество для трактира.
Огудалова. Я ведь только радуюсь,
что он
тебе нравится. Слава Богу! Осуждать его перед
тобой я не стану, а и притворяться-то нам друг перед другом нечего —
ты сама не слепая.
Огудалова. Да разве я
тебя отговариваю? Поезжай, сделай милость, отдыхай душой! Только знай,
что Заболотье не Италия. Это я обязана
тебе сказать, а то как
ты разочаруешься, так меня же будешь винить,
что я
тебя не предупредила.
Лариса. Благодарю
тебя… Но пусть там и дико, и глухо, и холодно; для меня после той жизни, которую я здесь испытала, всякий тихий уголок покажется раем.
Что это Юлий Капитоныч медлит, я не понимаю.
Огудалова. Нет,
ты не фантазируй! Свадьба так свадьба! Я Огудалова, я нищенства не допущу.
Ты у меня заблестишь так,
что здесь и не видывали!
Евфросинья Потаповна. На
что они
тебе понадобились?
Огудалова. Да ему и заметить нельзя: он ничего не знает, он никогда и не видывал, как порядочные люди обедают. Он еще думает,
что удивил всех своей роскошью, вот он и весел. Да разве
ты не замечаешь? Егo нарочно подпаивают.
Паратов.
Что ж
ты, пьян,
что ли?
Паратов. Да
ты что пил-то больше, какое вино?
Робинзон. Ну вот, изволите слышать, опять бургонского! Спасите, погибаю! Серж, пожалей хоть
ты меня! Ведь я в цвете лет, господа, я подаю большие надежды. За
что ж искусство должно лишиться…
Паратов. Да не плачь, я
тебя вылечу; я знаю,
чем помочь
тебе; как рукой снимет.
Паратов. А, вот
что! Счастливого пути! В Париж
тебе действительно надо ехать. Там только
тебя и недоставало. А где же хозяин?
Паратов. Да почем
ты знаешь,
что не станет? А может быть, и станет.
Евфросинья Потаповна. Да полно
ты, перестань! Не о
чем сокрушаться-то!
Робинзон. Так бы
ты и говорил. Возьми мазик и дай мне бутылку…
чего бы?..
Робинзон. Какой народ! Удивляюсь. Везде поспеют; где только можно взять, все уж взято, непочатых мест нет. Ну, не надо, не нуждаюсь я в нем.
Ты ему не говори ничего, а то он подумает,
что и я хочу обмануть; а я горд.
Вожеватов. Что-то я не помню: как будто я
тебе открытого листа не давал?
Вожеватов. Нет, не все равно.
Что я обещал, то исполню; для меня слово — закон,
что сказано, то свято.
Ты спроси: обманывал ли я кого-нибудь?
Вожеватов. Ну, завтра так завтра. Послушай, вот
что: поезжай лучше
ты один, я
тебе прогоны выдам взад и вперед.
Вожеватов. А
ты полагал, в настоящий? Хоть бы
ты немножко подумал. А еще умным человеком считаешь себя! Ну, зачем я
тебя туда возьму, с какой стати? Клетку,
что ли, сделать да показывать
тебя?
Паратов. А, Робинзон! Ну,
что ж
ты, скоро в Париж едешь?
Паратов. Убьет он
тебя или нет — это еще неизвестно; а вот если
ты не исполнишь сейчас же того,
что я
тебе приказываю, так я
тебя убью уж наверное! (Уходит в кофейную.)
Лариса. Вася, мы с
тобой с детства знакомы, почти родные;
что мне делать — научи!
— А вот бричка, вот бричка! — вскричал Чичиков, увидя наконец подъезжавшую свою бричку. —
Что ты, болван, так долго копался? Видно, вчерашний хмель у тебя не весь еще выветрило.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Бонапарт
ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в виде наказания, но чтобы показать,
что был ими доволен.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную,
что сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь
ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его за обе руки. — Какое ж оскорбление?
что ж тут оскорбительного в слове
ты?