Неточные совпадения
Кнуров. Ну да, толкуйте! У вас шансов больше
моего: молодость — великое дело. Да и денег
не пожалеете; дешево пароход покупаете, так из барышей-то можно. А ведь, чай,
не дешевле «Ласточки» обошлось бы!
Вожеватов. Да в чем
моя близость! Лишний стаканчик шампанского потихоньку от матери иногда налью, песенку выучу, романы вожу, которые девушкам читать
не дают.
Так умейте это понять и
не приписывайте
моего выбора своим достоинствам, я их еще
не вижу.
Лариса. Так это еще хуже. Надо думать, о чем говоришь. Болтайте с другими, если вам нравится, а со мной говорите осторожнее. Разве вы
не видите, что положение
мое очень серьезно? Каждое слово, которое я сама говорю и которое я слышу, я чувствую. Я сделалась очень чутка и впечатлительна.
Лариса. Это уж
мое дело. Если я боюсь и
не смею осуждать его, так
не позволю и вам.
Паратов. Нет, со мной, господа, нельзя, я строг на этот счет. Денег у него нет, без
моего разрешения давать
не велено, а у меня как попросит, так я ему в руки французские разговоры, на счастье нашлись у меня; изволь прежде страницу выучить, без того
не дам… Ну и учит сидит. Как старается!
Паратов. Но достается оно мне
не дешево; я должен проститься с
моей свободой, с
моей веселой жизнью. Поэтому надо постараться как можно повеселее провести последние дни.
Паратов. Отец
моей невесты — важный чиновный господин, старик строгий: он слышать
не может о цыганах, о кутежах и о прочем; даже
не любит, кто много курит табаку. Тут уж надевай фрак и parlez franзais! [Говорите по-французски! (франц.)] Вот я теперь и практикуюсь с Робинзоном. Только он, для важности, что ли, уж
не знаю, зовет меня «ля Серж», а
не просто «Серж». Умора!
Карандышев. Да, повеличаться, я
не скрываю. Я много, очень много перенес уколов для своего самолюбия,
моя гордость
не раз была оскорблена; теперь я хочу и вправе погордиться и повеличаться.
Карандышев.
Не обижайте! А меня обижать можно? Да успокойтесь, никакой ссоры
не будет: все будет очень мирно. Я предложу за вас тост и поблагодарю вас публично за счастие, которое вы делаете мне своим выбором, за то, что вы отнеслись ко мне
не так, как другие, что вы оценили меня и поверили в искренность
моих чувств. Вот и все, вот и вся
моя месть!
Лариса. Да какой
мой поступок? Вы ничего
не знаете.
Лариса. Сергей Сергеич, я сказала вам то, чего
не должна была говорить; я надеюсь, что вы
не употребите во зло
моей откровенности.
Паратов (Карандышеву). Благодарите Хариту Игнатьевну. Я вас прощаю. Только,
мой родной, разбирайте людей! Я еду-еду,
не свищу, а наеду —
не спущу!
Паратов. Погодите, погодите винить меня! Я еще
не совсем опошлился,
не совсем огрубел; во мне врожденного торгашества нет; благородные чувства еще шевелятся в душе
моей. Еще несколько таких минут, да… еще несколько таких минут…
Паратов. Я брошу все расчеты, и уж никакая сила
не вырвет вас у меня; разве вместе с
моею жизнью.
Паратов. Ну, признаюсь, выше и благородней этого я ничего и вообразить
не могу. Очаровательное создание! Повелительница
моя!
Карандышев. Да, господа, я
не только смею, я имею право гордиться и горжусь! Она меня поняла, оценила и предпочла всем. Извините, господа, может быть,
не всем это приятно слышать; но я счел своим долгом поблагодарить публично Ларису Дмитриевну за такое лестное для меня предпочтение. Господа, я сам пью и предлагаю выпить за здоровье
моей невесты!
Робинзон. Я после отдам.
Мои деньги у Василья Данилыча, он их увез с собой. Разве ты
не веришь?
Паратов. Это делает тебе честь, Робинзон. Но ты
не по времени горд. Применяйся к обстоятельствам, бедный друг
мой! Время просвещенных покровителей, время меценатов прошло; теперь торжество буржуазии, теперь искусство на вес золота ценится, в полном смысле наступает золотой век. Но, уж
не взыщи, подчас и ваксой напоят, и в бочке с горы, для собственного удовольствия, прокатят — на какого Медичиса нападешь.
Не отлучайся, ты мне нужен будешь!
Паратов. Вы поедете на
моих лошадях — разве это
не все равно?
Паратов. Извините,
не обижайтесь на
мои слова! Но едва ли вы имеете право быть так требовательными ко мне.
Лариса. Что вы говорите! Разве вы забыли? Так я вам опять повторю все сначала. Я год страдала, год
не могла забыть вас, жизнь стала для меня пуста; я решилась наконец выйти замуж за Карандышева, чуть
не за первого встречного. Я думала, что семейные обязанности наполнят
мою жизнь и помирят меня с ней. Явились вы и говорите: «Брось все, я твой». Разве это
не право? Я думала, что ваше слово искренне, что я его выстрадала.
Вожеватов. Лариса Дмитриевна, голубушка
моя! Что делать-то! Ничего
не поделаешь.
Вожеватов. Лариса Дмитриевна, уважаю я вас и рад бы… я ничего
не могу. Верьте
моему слову!
Вы расстроены, я
не смею торопить вас ответом. Подумайте! Если вам будет угодно благосклонно принять
мое предложение, известите меня; и с той минуты я сделаюсь вашим самым преданным слугой и самым точным исполнителем всех ваших желаний и даже капризов, как бы они странны и дороги ни были. Для меня невозможного мало. (Почтительно кланяется и уходит в кофейную.)
Карандышев. Она сама виновата: ее поступок заслуживал наказания. Я ей говорил, что это за люди; наконец она сама могла, она имела время заметить разницу между мной и ими. Да, она виновата, но судить ее, кроме меня, никто
не имеет права, а тем более оскорблять. Это уж
мое дело; прощу я ее или нет; но защитником ее я обязан явиться. У ней нет ни братьев, ни близких; один я, только один я обязан вступиться за нее и наказать оскорбителей. Где она?
Карандышев (вставая). О,
не раскайтесь! (Кладет руку за борт сюртука.) Вы должны быть
моей.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… //
Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в
моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К
моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к
моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите
мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою
моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет,
не пошла Москва
моя // К нему с повинной головою. //
Не праздник,
не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.