Неточные совпадения
Было, сударь, мне лет двадцать
с небольшим, как сподобил и меня
господь перед светлыми очами князя Алексея Юрьича малую службишку справить и тем
его княжеского жалованья и милости удостоиться.
За
ним с сотню других больших
господ, «знакомцев» и мелкопоместного шляхетства и недорослей — все в шелковых кафтанах и париках.
Шуты
с барином подерутся, обварят
его, на пол повалят да мукой обсыплют.
А лысым чертом изволил звать Ивана Сергеича Опарина.
Барин был большой, по соседству
с Заборьем вотчина у
него в две тысячи душ была, в старые годы после князя Алексея Юрьича по всей губернии был первый человек.
Хоть и разгневался маленько князь Алексей Юрьич, но Иван Сергеич
барин был большой, попросту
с ним разделаться невозможно, сам сдачи даст, у самого во дворе шестьсот человек, а кошки да плети не хуже заборских.
Под конец обеда, бывало, станут заздравную пить. Пили ее в столовой шампанским, в галерее — вишневым медом… Начнут князя
с ангелом поздравлять, «ура»
ему закричат, певчие «многие лета» запоют, музыка грянет, трубы затрубят, на угоре из пушек палить зачнут, шуты вкруг князя кувыркаются, карлики пищат, немые мычат по-своему, большие
господа за столом пойдут на счастье имениннику посуду бить, а медведь ревет, на задние лапы поднявшись.
Встанут из-за стола, княгиня
с барынями на свою половину пойдет, князь Алексей Юрьич
с большими
господами в гостиную. Сядут. Оглядится князь, все ли гости уселись, лишних нет ли, помолчит маленько да, глядя на старшего дворецкого, вполголоса промолвит
ему: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь».
Из ружья редко бивал, не жаловал князь ружейной охоты, больше все
с ножом да
с рогатиной. — «Надобно ж, говорит, бывало, Михаиле Иванычу,
господину Топтыгину, перед смертным часом дать позабавиться: что толку пулей
его свалить, из ружья бей сороку, бей ворону, а
с мишенькой весело силкой помериться!»
Выедет князь Алексей Юрьич, как солнце пресветлое: четыреста при
нем псарей
с борзыми, ста полтора
с гончими, знакомцев да мелкопоместных человек восемьдесят, а большие
господа — те со своими охотами.
И поцелуются. А князь все на бочонке верхом. По одному каждого
барина к себе подзывает,
с полем поздравляет, из ковша водкой поит и
с каждым целуется. После больших
господ мелкопоместное шляхетство подзывает, потом знакомцев, что у
него на харчах проживали.
А
с молоду «скосырем» слыл и, живучи в Питере, на ассамблеях и банкетах так шпынял [Шпынять — подсмеиваться, острить.] больших
господ, барынь и барышень, что все речей
его пуще огня и чумы боялись.
К
нему, бывало, охотой двинутся. Табор-от в поле останется, а князь Алексей Юрьич
с большими
господами,
с шляхетством,
с знакомцами, к Петру Алексеичу в Махалиху, а всего поедет человек двадцать, не больше. Петр Алексеич примет гостей благодушно, выйдет из дома на костылях и сядет
с князем рядышком на крылечке. Другие одаль — и ни гугу.
Четверть тех денег себе возьми, делай на
них, что тебе
господь на сердце положит; другой четвертью распорядись по совету
с братией, как устав велит…
Чего не натерпелись князь Борис Алексеич
с княгиней, ехавши по Заборью!
Он, голову повеся, молча сидел, княгиня со слезами на глазах, кротко, приветно всем улыбалась. На приветы ее встречные ругали ее ругательски. Мальчишек сотни полторы
с села согнали: бегут за молодыми
господами, «у-у!» кричат, языки
им высовывают.
— Захотел бы, так не минуту сыскал бы, а час и другой… — молвила Татьяна Андревна. — Нет, ты за него не заступайся. Одно ему от нас всех: «Забудь наше добро, да не делай нам худа». И за то спасибо скажем. Ну, будет! — утоля воркотней расходившееся сердце, промолвила Татьяна Андревна. — Перестанем про него поминать…
Господь с ним!.. Был у нас Петр Степаныч да сплыл, значит, и делу аминь… Вот и все, вот и последнее мое слово.
Неточные совпадения
Здесь
с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал
он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый
барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе
его спасенье, // А косточкам
его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
В возок боярский
их впрягают, // Готовят завтрак повара, // Горой кибитки нагружают, // Бранятся бабы, кучера. // На кляче тощей и косматой // Сидит форейтор бородатый, // Сбежалась челядь у ворот // Прощаться
с барами. И вот // Уселись, и возок почтенный, // Скользя, ползет за ворота. // «Простите, мирные места! // Прости, приют уединенный! // Увижу ль вас?..» И слез ручей // У Тани льется из очей.
Но уж темнеет вечер синий, // Пора нам в оперу скорей: // Там упоительный Россини, // Европы баловень — Орфей. // Не внемля критике суровой, //
Он вечно тот же, вечно новый, //
Он звуки льет —
они кипят, //
Они текут,
они горят, // Как поцелуи молодые, // Все в неге, в пламени любви, // Как зашипевшего аи // Струя и брызги золотые… // Но,
господа, позволено ль //
С вином равнять do-re-mi-sol?
Праздность, драка, сплетни и всякие ссоры завелись между прекрасным полом такие, что мужья то и дело приходили к
нему с такими словами: «
Барин, уйми беса-бабу!
— Слышишь, Фетинья! — сказала хозяйка, обратясь к женщине, выходившей на крыльцо со свечою, которая успела уже притащить перину и, взбивши ее
с обоих боков руками, напустила целый потоп перьев по всей комнате. — Ты возьми ихний-то кафтан вместе
с исподним и прежде просуши
их перед огнем, как делывали покойнику
барину, а после перетри и выколоти хорошенько.