Неточные совпадения
—
Я ведь, Сергевнушка, спро́ста молвила, — облокотясь на угол стола и подгорюнясь, заговорила она унылым голосом. — От
меня, мать моя, слава Богу, сплеток никаких не выходит… Смерть не
люблю пустяков говорить… так только молвила,
тебя жалеючи, сироту беззаступную, знать бы
тебе людские речи да иной раз, сударыня моя, маленько и остеречься.
— Уж как
мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него не
люблю, а вот поди ж
ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем
я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич, как не рад
я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И то половины с рук не сойдет.
Здравствуй, светик мой Наташа,
Здравствуй, ягодка моя!
Я принес
тебе подарок,
Подарочек дорогой.
Подарочек дорогой:
С руки перстень золотой,
На белу́ю грудь цепочку,
На шеюшку жемчужок.
Ты гори, гори, цепочка,
Разгорайся, жемчужок!
Ты люби меня, Наташа,
Люби, миленький дружок!
— Да
ты не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. — Что зря-то кричать? А скажи-ка
мне лучше, из рыбников с кем не покалякал ли? Не наплели ли они
тебе чего? Так
ты, друг любезный, не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых, что ему сказать да не соврать — как-то бы и зазорно. И таких немалое число и в каждом деле, какое ни доведись,
любят они помутить.
Ты с ними, пожалуйста, не растабарывай. Поверь
мне, они же после над
тобой будут смеяться.
— Вот что
я хотел сказать
тебе… — снова начал Дмитрий Петрович. — Так как, значит, мы с
тобой приятели… Не знаю, как у
тебя, а у
меня вот перед Богом, опричь
тебя, другого близкого человека нет в целом свете… И
люблю я тебя, Никита, ото всей души.
— Видишь ли что, Никита Сокровенный, — собравшись с духом, начал опять Веденеев. — Так как
я очень
тебя люблю, а еще больше уважаю, так и захотелось
мне еще поближе быть к
тебе.
— Про меня-то, видно, забыла, — с нежным укором сказал Самоквасов. — Нешто
я не жалею
тебя?.. Нешто
я не
люблю тебя всей душой?..
— Да сколько ж раз
я молил
тебя, уговаривал женой моей быть?.. Сколько раз Богом
тебя заклинал, что стану
любить тебя до гробовой доски, стану век свой беречь
тебя… — дрожащим голосом говорил Петр Степаныч.
— Уйду!.. И никогда
тебе не видать
меня больше… Сейчас же уйду, если слово одно молвишь
мне про матушку! Не смей ничего про нее говорить!..
Люблю тебя, всей душой
люблю, ото всего сердца, жизнь за
тебя готова отдать, а матушки трогать не смей. Не знаешь, каково дорогá она
мне!..
— Нельзя, Дунюшка, никак нельзя, моя милая. В другое время наговоримся, — с ласковой улыбкой отвечала на горячие просьбы Дуни Марья Ивановна. — Через месяц буду в Фатьянке. Тогда, надеюсь, Марко Данилыч посетит
меня на новоселье и
тебя привезет. Ягоды поспеют к тому времени, за ягодами будем ходить, за грибами.
Ты любишь грибы брать?
Я принес
тебе подарок,
Подарочек дорогой,
С руки перстень золотой,
На белую грудь цепочку,
На шею жемчужок.
Ты гори, гори, цепочка,
Разгорайся, жемчужок!..
Полюби
меня, Дуняша,
Люби, миленький дружок!..
Причитает в горючих слезах, такие речи приговаривает: «Не носила, не родила, не кормила
я тебя, Дунюшка, а
любила завсегда и теперь
люблю, как родную дочь.
Я принес
тебе подарок,
Подарочек дорогой,
С руки перстень золотой,
На белую грудь цепочку,
На шеюшку жемчужок,
Ты гори, гори, цепочка,
Разгорайся, жемчужок!
Ты люби меня, Дуняша,
Люби, миленький дружок!
— На первый раз пока довольно. А приметила ль
ты, какой он робкий был перед
тобой, — молвила Аграфена Петровна. —
Тебе словечка о том не промолвил, а
мне на этом самом месте говорил, что ежель
ты его оттолкнешь, так он на себя руки наложит. Попомни это, Дунюшка… Ежели он над собой в самом деле что-нибудь сделает, это всю твою жизнь будет камнем лежать на душе твоей… А
любит тебя, сама видишь, что
любит. Однако ж пойдем.
— А ведь как
я погляжу на
тебя, тетка Акулина, так глаза-то у
тебя не лучше поповских, завидущие, — сказала девушка из ежовских. Сродницей Акулине она приходилась, но за сплетни не больно
любила ее.
Иначе и думать нельзя, особенно
мне, когда знаю твою доброту и то, сколь много
любила ты тетеньку: ведь она
тебе вместо матери была и первая озарила
тебя невечерним светом истины.
— Позволь, дай договорить мне.
Я люблю тебя. Но я говорю не о себе; главные лица тут — наш сын и ты сама. Очень может быть, повторяю, тебе покажутся совершенно напрасными и неуместными мои слова; может быть, они вызваны моим заблуждением. В таком случае я прошу тебя извинить меня. Но если ты сама чувствуешь, что есть хоть малейшие основания, то я тебя прошу подумать и, если сердце тебе говорит, высказать мне…
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: //
Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас
я забывал // И жажду славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто
любит более
тебя, // Пусть пишет далее
меня».
Поцелуй
меня, душа, смерть
люблю тебя!