Неточные совпадения
—
Ты любишь эту арию?
Я очень рад: ее прекрасно поет Ольга Ильинская.
Я познакомлю
тебя — вот голос, вот пение! Да и сама она что за очаровательное дитя! Впрочем, может быть,
я пристрастно сужу: у
меня к ней слабость… Однако ж не отвлекайся, не отвлекайся, — прибавил Штольц, — рассказывай!
— Илья! Вот
я сказал Ольге Сергеевне, что
ты страстно
любишь музыку, просил спеть что-нибудь… Casta diva.
— Зачем же
ты наговариваешь на
меня? — отвечал Обломов. —
Я вовсе не страстно
люблю музыку…
— Посмотри, Захар, что это такое? — сказал Илья Ильич, но мягко, с добротой: он сердиться был не в состоянии теперь. —
Ты и здесь хочешь такой же беспорядок завести: пыль, паутину? Нет; извини,
я не позволю! И так Ольга Сергеевна
мне проходу не дает: «Вы
любите, говорит, сор».
— Все!
я узнаю из твоих слов себя: и
мне без
тебя нет дня и жизни, ночью снятся все какие-то цветущие долины. Увижу
тебя —
я добр, деятелен; нет — скучно, лень, хочется лечь и ни о чем не думать…
Люби, не стыдись своей любви…
—
Я хотел только сказать, — начал он медленно, — что
я так
люблю тебя, так
люблю, что если б…
— Значит,
ты не
любишь меня? — спросила она потом.
— Ах, нет, Ольга!
Ты несправедлива. Ново, говорю
я, и потому некогда, невозможно было образумиться.
Меня убивает совесть:
ты молода, мало знаешь свет и людей, и притом
ты так чиста, так свято
любишь, что
тебе и в голову не приходит, какому строгому порицанию подвергаемся мы оба за то, что делаем, — больше всего
я.
— У
тебя молодые, крепкие силы, и
ты любишь ясно, покойно, а
я… но
ты знаешь, как
я тебя люблю! — сказал он, сползая на пол и целуя ее руки.
— Если б
ты знала, как
я люблю…
— Ольга, — наконец сказал он, — за что
ты терзаешь себя?
Ты меня любишь,
ты не перенесешь разлуки! Возьми
меня, как
я есть,
люби во
мне, что есть хорошего.
—
Я узнала недавно только, что
я любила в
тебе то, что
я хотела, чтоб было в
тебе, что указал
мне Штольц, что мы выдумали с ним.
— Не говори, не поминай! — торопливо перебил его Обломов, —
я и то вынес горячку, когда увидел, какая бездна лежит между
мной и ею, когда убедился, что
я не стою ее… Ах, Андрей! если
ты любишь меня, не мучь, не поминай о ней:
я давно указывал ей ошибку, она не хотела верить… право,
я не очень виноват…
— Нет, нет, Боже сохрани! Все испортишь, кум: скажет, что принудили, пожалуй, упомянет про побои, уголовное дело. Нет, это не годится! А вот что можно; предварительно закусить с ним и выпить; он смородиновку-то
любит. Как в голове зашумит,
ты и мигни
мне:
я и войду с письмецом-то. Он и не посмотрит сумму, подпишет, как тогда контракт, а после поди, как у маклера будет засвидетельствовано, допрашивайся! Совестно будет этакому барину сознаваться, что подписал в нетрезвом виде; законное дело!
— Кто же иные? Скажи, ядовитая змея, уязви, ужаль:
я, что ли? Ошибаешься. А если хочешь знать правду, так
я и
тебя научил
любить его и чуть не довел до добра. Без
меня ты бы прошла мимо его, не заметив.
Я дал
тебе понять, что в нем есть и ума не меньше других, только зарыт, задавлен он всякою дрянью и заснул в праздности. Хочешь,
я скажу
тебе, отчего он
тебе дорог, за что
ты еще
любишь его?
— Позволь, дай договорить мне.
Я люблю тебя. Но я говорю не о себе; главные лица тут — наш сын и ты сама. Очень может быть, повторяю, тебе покажутся совершенно напрасными и неуместными мои слова; может быть, они вызваны моим заблуждением. В таком случае я прошу тебя извинить меня. Но если ты сама чувствуешь, что есть хоть малейшие основания, то я тебя прошу подумать и, если сердце тебе говорит, высказать мне…
— Я тебя любил,
я люблю тебя без ума, без памяти — и как подумаю я теперь, что ты этак, ни с того ни с сего, здорово живешь, меня покидаешь да по свету скитаться станешь — ну, и представляется мне, что не будь я голяк горемычный, не бросила ты бы меня!
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: //
Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас
я забывал // И жажду славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто
любит более
тебя, // Пусть пишет далее
меня».
Поцелуй
меня, душа, смерть
люблю тебя!