Неточные совпадения
Это была Анисья Красноглазова, того
же поля ягода, что и Ольга Панфиловна.
Хоть
эти работы при отдаче в науку ребят в уговор не входили, однако ж родители на Терентьевну за то не скорбели, а еще ей
же в похвалу говаривали: «Пущай-де к трудам пострелов приучает».
— Ну нет, Марко Данилыч, за
это я взяться не могу, сама мало обучена, — возразила Дарья Сергевна. — Конечно, что знаю, все передам Дунюшке, только
этого будет ей мало… Она
же девочка острая, разумная, не по годам понятливая — через год либо через полтора сама будет знать все, что знаю я, — тогда-то что ж у нас будет?
—
Это еще не беда, — заметил Смолокуров. — Разница меж нами не великая — та
же стара вера, что у них, что у нас. Попов только нет у них, так ведь и у нас были да сплыли.
—
Этого, матушка, нельзя, — возразил Смолокуров. — Ведь у вас ни говядинки, ни курочки не полагается, а на рыбе на одной Дунюшку держать я не стану. Она ведь мирская, иночества ей на себя не вздевать — зачем
же отвыкать ей от мясного? В положенные дни пущай ее мясное кушает на здоровье… Как
это у вас? Дозволяется?
— Зачем
же это, Марко Данилыч?..
—
Это все добро, все хорошо, все по-Божьему, — молвил Марко Данилыч. — Насчет родителя-то больше твердите, чтоб во всем почитала его. Она у меня девочка смышленая, притом
же мягкосердая — вся в мать покойницу… Обучите ее, воспитайте мою голубоньку — сторицею воздам, ничего не пожалею. Доброту-то ее, доброту сохраните, в мать бы была… Ох, не знала ты, мать Макрина, моей Оленушки!.. Ангел Божий была во плоти!.. Дунюшка-то вся в нее, сохраните
же ее, соблюдите!.. По гроб жизни благодарен останусь…
Говорено
это было Великим постом, и после того Смолокуров ни разу вида не подавал, намеку никакого не сделал насчет
этого, сам
же с собой таку думу раздумывал: «Где ж в нашем городе Дуне судьбу найти?..
—
Это с непривычки. Вишь, народу-то что!.. А музыка-то? Не слыхивала такой? Почище нашего органа? А? Ничего, привыкай, привыкай, Дунюшка, не все
же в четырех стенах сидеть, придется и выпрыгнуть из родительского гнездышка.
— Так почто
же нам харчиться-то да работу у других хозяев упущать? — громко заговорили все рабочие. — Власть ваша, а
это уж не порядки. Рассчитайте нас, как следует.
— Своего, заслуженного просим!.. Вели рассчитать нас, как следует!.. Что
же это за порядки будут!.. Зáдаром людей держать!.. Аль на тебя и управы нет? — громче прежнего кричали рабочие, гуще и гуще толпясь на палубе. С семи первых баржей, друг дружку перегоняя, бежали на шум остальные бурлаки, и все становились перед Марком Данилычем, кричали и бранились один громче другого.
— И порют
же здесь, братцы! — весело подхватил молодой парень, присевши на брус переобуться. — Летось об
эту самую пору меня анафемы угощали… В Самаре здорово порют, и в Казани хорошо, а су́против здешнего и самарские розги и казанские звания не стоят.
— Вот и согрешим, — с довольством потирая руки и ходя по комнате, говорил Марко Данилыч. — Наше от нас не уйдет; а воротимся домой, как-нибудь от
этих грехов отмолимся. Не то керженским старицам закажем молиться. Здесь
же недалече… Там, брат, на
этот счет ух какие мастерицы!.. Первый сорт!..
— Как
же ты
этого не знаешь!.. Какой
же ты после
этого извозчик! — с досадой крикнул Смолокуров.
— Вот что дело, то дело, — согласился невозмутимый кузнечевец. — Поспрошать,
это можно. Мост-от переехамши, куда
же ворочать-то? Направо аль налево?
— Нельзя мне нонешний год на караване жить, — прихлебывая чай, отвечал Марко Данилыч. — Дочку привез с собой, хочу ей показать Макарьевскую. В каюте было бы ей беспокойно. Опять
же наши товары на
этот счет не больно подходящие — не больно пригоже попахивают.
— Полно-ко вам друг дружку-то корить, — запищал Седов-богатырь, заметив, что тузы очень уж обозлились. — В чужи карманы неча глядеть — в своем хорошенько смотри. А не лучше ль, господа, насчет закусочки теперь нам потолковать?.. Онисим Самойлыч, Марко Данилыч, Степан Федорыч, какие ваши мысли на
этот счет будут?.. Теперь госпожинки, значит, нашим
же товаром будут нас и потчевать…
— Жди!.. Как
же!.. Толокном Волгу прежде замесишь, чем
этот окаянный товар с рук сбудешь! — отозвался Смолокуров.
— Куда суешься?.. Кто тебя спрашивает?.. Знай сверчок свой шесток — слыхал
это?.. Куда лезешь-то, скажи? Ишь какой важный торговец у нас проявился! Здесь, брат, не переторжка!.. Как
же тебе, молодому человеку, перебивать меня, старика… Два рубля сорок пять копеек, так и быть, дам… — прибавил Орошин, обращаясь к Марку Данилычу.
— Еще столько
же наберется, может, и побольше, — сказал Зиновий Алексеич. — К слову ведь только говорится, что весь капитал засадил. Всего-то не засаживал… Как
же это возможно?
— Да так-то оно так, — промолвил Смолокуров. — Однако уж пора бы и зачинать помаленьку, а у нас и разговоров про цены еще не было. Сами видели вчерась, какой толк вышел… Особливо
этот бык круторогий Онисим Самойлыч… Чем бы в согласье вступать, он уж со своими подвохами. Да уж и одурачили
же вы его!.. Долго не забудет. А ни́што!.. Не чванься, через меру не важничай!.. На что
это похоже?.. Приступу к человеку не стало, ровно воевода какой — курице не тетка, свинье не сестра!
— Да ведь
это, по-моему, просто надувательство, — молвил удивленный Самоквасов. — На что
же это похоже?.. Как
же это так?.. Вдруг у меня нет ни копейки — и я двадцать тысяч ни за что ни про что получаю?.. Да
это ни с чем не сообразно… Ну, а как сроки выйдут?
И так он сказал
это слово, как будто сегодня только узнал про им
же состряпанное дельце.
— Ай-ай-ай!.. Как
же это не доглядела матушка!.. У нее завсегда такой строгой порядок ведется. Как
же это она такого маху дала?.. — качая головой, говорил Марко Данилыч.
— Ха-ха-ха-ха! — на всю квартиру расхохотался Смолокуров. — Да что ж
это вы с нами делаете, Петр Степаныч? Обещали смех рассказать да с полчаса мучили, пока не сказали… Нарочно, что ли, на кончик его сберегли! А нечего сказать, утешили!.. Как
же теперь «Искушение»-то? Как он к своему архиерею с молодой-то женой глаза покажет… В диакониссы, что ли, ее?.. Ах он, шут полосатый!.. Штуку-то какую выкинул!.. Дарья Сергевна! Дунюшка! Подьте-ка сюда — одолжу! Угораздило
же его!.. Ха-ха-ха!..
— А что
же, Петр Степаныч, как у нас будет насчет гулянок? Больно хочется мне Дунюшку повеселить да кстати и Зиновья Алексеича дочек… Помнится, какой-то добрый человек похлопотать насчет
этого вызвался…
— Так ведь
это в притче сказано, — возразил Дмитрий Петрович. — А в повелении Христовом, в молитве Господней что сказано? «И остави нам долги наши, яко
же и мы оставляем должником нашим».
Доронин не сразу ответил, а Татьяна Андревна даже совсем обомлела. Уставив на Смолокурова зоркий, пристальный взор, она думала: «Неужто спроведал? От кого
же это?.. Неужели Никитушка кому проболтался?» А Лизавета Зиновьевна, хоть солнце и село, а распустила зонтик и закрыла им смущенное лицо.
Доронин был встревожен неуместными приставаньями Марка Данилыча. «Что
это ему на разум пришло? И для чего он так громко заговорил про
это родство, а про дело вел речь шепотком? Не такой он человек, чтобы зря что-нибудь сделать, попусту слова он не вымолвит. Значит, к чему-нибудь да повел
же он такие речи».
Но
эта дума так
же скоро промчалась, как скоро налетела. А сон нейдет, на минуточку не может Дуня забыться. На мыслях все он да он, а сердце так и стучит, так его и щемит.
«Замуж! — подумала Дуня. — Замуж!.. Да как
же это?..»
— Да как
же это в самом деле жениться-то его угораздило? Поглядел я тогда на него, воды, кажись, не замутит, — сказал Марко Данилыч.
А опять
же этот Василий Борисыч, иссохнуть бы ему…
— Хорошо так вам говорить, Марко Данилыч, — с горячностью молвила Таифа. — А из Москвы-то, из Москвы-то что пишут?.. И здесь, к кому ни зайдешь, тотчас с первого
же слова про
эту окаянную свадьбу расспросы начинаются… И смеются все. «Как
это вы, спрашивают, рогожского-то посла сосватали?» Нет, Марко Данилыч, велика наша печаль.
Это…
это…
— Да как
же это не простясь-то? Помилуйте! Как
же это возможно? Нешто так делается?
— С тобой?.. А ведь мы думали… Да как
же это с тобой? Ты ведь один на три, что ли, дня поехал. И не простился даже путем, сама до ворот тебя провожала… Я ведь помню хорошо, — говорила мать Таисея.
— Вот оно что! — сказала Таисея. — Так
это ты его умчал. А я таки на него погневалась, посерчала. Думаю, как
же это так? Гостил, гостил, рады ему были ото всей души, всячески старались угодить, а он хоть бы плюнул.
— Таких
же, как и все, — ответила Таисея. — Сначала-то в недоуменье была, и на того думала, и на другого; чего греха таить, мекала и на тебя, и как приехала из Питера Таифа, так все
это дело и распутала, как по ниточкам. А потом и сам Патап Максимыч сказывал, что давно Василья Борисыча в зятья себе прочил.
— Как
же это не убиваться, сударь ты мой, как ей не убиваться? — отвечала Таисея. — Ведь ославилась обитель-то. То вдова сбежит, то девку выкрадут!.. Конечно, все
это было, когда матушка в отлучке находилась, да ведь станут ли о том рассуждать?.. Оченно убивает
это матушку Манефу. А тут еще и Фленушка-то у нее.
— Да как
же это, Марко Данилыч? — молвила мать Таисея. — Нам, сущим во ангельском чину, не подобало бы в «корчемнице» пищу принимать.
— Еще будучи в Питере, — говорила Таифа, — отписала я матушке, что хотя, конечно, и жаль будет с Комаровом расстаться, однако ж вконец сокрушаться не след. Доподлинно узнала я, что выгонка будет такая
же, какова была на Иргизе. Часовни, моленные, кельи порушат, но хозяйства не тронут. Все останется при нас. Как-нибудь проживем. В нашем городке матушка места купила. После Ильина дня хотела туда и кельи перевозить, да вот
эти неприятности, да матушкины болезни задержали…
— Об
этом меня не спрашивайте, Марко Данилыч, — ответила Аграфена Петровна. — Ничего тут не знаю. Однако
же Иван Григорьич, кажется, доволен.
— Чего тут не понять? Не хитрость какая! — с усмешкою молвил Корней. — На кривых, значит, надобно его объехать?
Это мы можем. Володеров-от при чем
же тут будет?
— Что
это вы себя беспокоите, — благодушно улыбаясь, отвечал Марко Данилыч. — Мало ль сгоряча что говорится. Наталья
же Зиновьевна из подросточков еще только что выходит. Чего с нее требовать?
— Все ж таки… Как
же это возможно. Пойду пожурю ее, — молвила Татьяна Андревна.
— Нас
этим не напугаешь, не больно боимся. И никто с нами ничего не может сделать, потому что мы артель, мир то есть означаем. Ты понимай, что такое мир означает! — изо всей мочи кричал тот
же бурлак, а другие вторили, пересыпая речи крупною бранью.
—
Это я точно слыхал, и не один даже раз разговаривал про них с отцом Никифором, — молвил Василий Петрович. — В том только у меня сумнительство на ихний счет, что ведь с чего-нибудь взял
же народ про Сергея так рассказывать. Без огня дыма, матушка, не бывает.
— Зачем
же это она так рядится? — спросил Никита Федорыч. — Старица не старица, а Бог знает на кого похожа. В дорогу, что ли, она так одевается?
— Не в пример бы лучше теперь
же здесь на досуге нам порешить
это дельце, — с заискивающей улыбкой молвил Морковников. — Вот бы мы сейчас с вами пошли в общу каюту да ушицу бы стерляжью али московскую соляночку заказали, осетринки бы хорошенькой, у них, поди, и белорыбицы елабужской можно доспеть. Середа ведь сегодня — мясного не подобает, а пожелаете, что
же делать? Можем для вас и согрешить — оскоромиться. Бутылочку бы холодненького распили — все бы как следует.
«Что
же все
это значит?» — думает Никита Федорыч и, совсем истомленный духом и телом, опустил голову на руки, сидя на столбе.