Неточные совпадения
Свияга —
та еще лучше куролесит: подошла к Симбирску, версты полторы до Волги остается, — нет, повернула-таки в сторону
и пошла с Волгой рядом: Волга на полдень, она на полночь,
и верст триста реки
друг дружке навстречу текут, а слиться не могут.
Издревле
та сторона была крыта лесами дремучими, сидели в них мордва, черемиса, булгары, буртасы
и другие язы́ки чужеродные; лет за пятьсот
и поболе
того русские люди стали селиться в
той стороне. Константин Васильевич, великий князь Суздальский, в половине XIV века перенес свой стол из Суздаля в Нижний Новгород, назвал из чужих княжений русских людей
и расселил их по Волге, по Оке
и по Кудьме. Так летопись говорит, а народные преданья вот что сказывают...
Только четыре годика прожил Марко Данилыч с женой.
И те четыре года ровно четыре дня перед ним пролетели. Жили Смолокуровы душа в душу, жесткого слова
друг от дружки не слыхивали, косого взгляда не видывали. На третий год замужества родила Олена Петровна дочку Дунюшку, через полтора года сыночка принесла, на пятый день помер сыночек; неделю спустя за ним пошла
и Олена Петровна.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от
того либо
другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы
и непочтительны к родителям, покинули стыд
и совесть, ударились в такие дела, что нелеть
и глаголати…
другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна
другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про
то и думать нечего.
Смолокуров соглашался с красноглаголивой уставщи́цей, говорил, что самому ему доводилось
и тех,
и других видать
и что он не знает, которые из них хуже.
Для выучки, коли я в угоду вам буду, так я, а не
то и, опричь меня,
другие старицы найдутся…
Марко Данилыч сам никому ничего не давал, опричь рыбных
и разных
других запасов, что присылал к матушке Манефе, Дуня всем раздавала, от Дуни все подарки шли; за
то и блажили ее ровно ангела небесного.
Шестнадцати лет еще не было Дуне, когда воротилась она из обители, а досужие свахи
то́тчас одна за
другой стали подъезжать к Марку Данилычу — дом богатый, невеста одна дочь у отца, — кому не охота Дунюшку в жены себе взять. Сунулись было свахи с купеческими сыновьями из
того городка, где жили Смолокуровы, но всем отказ, как шест, был готов. Сына городского головы сватали —
и тому тот же ответ.
На соборной колокольне полно́чь пробило, пробило час, два… Дуня не спит… Сжавшись под одеялом, лежит она недвижи́мо, боясь потревожить чуткий сон заботливой Дарьи Сергевны… Вспоминает, что видела в
тот день. В первый раз еще на пароходе она ехала, в первый раз
и ярманку увидала. Виденное
и слышанное одно за
другим оживает в ее памяти.
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб не веяло на ярманку
и на
другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда, глядя по
тому, сколь велик привоз. На караван ездят только
те, кому дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из одного любопытства никто не поедет — это не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
— Мудрено, брат, придумал, — засмеялся приказчик. — Ну, выдам я тебе пачпорт, отпущу, как же деньги-то твои добуду?.. Хозяин-то ведь, чать, расписку тоже спросит с меня. У него, брат, не как у
других — без расписок ни единому человеку медной полушки не велит давать, а за всякий прочет, ежели случится, с меня вычитает… Нет, Сидорка, про
то не моги
и думать.
Рыбные промышленники, судохозяева
и всякого
другого рода хозяева с большой охотой нанимают слепых:
и берут они дешевле,
и обсчитывать их сподручней,
и своим судом можно с ними расправиться, хоть бы даже
и посечь, коли до
того доведется. Кому без глаз-то пойдет он жалобиться? Еще вдосталь накланяется, только, батюшки, отпустите. Марко Данилыч слепыми не брезговал — у него
и на ловлях,
и на баржах завсегда их вдоволь бывало… Потому, выгодно.
Зашумели рабочие, у кого много забрано денег,
те кричат, что по два целковых будет накладно,
другие на
том стоят, что можно
и больше двух целковых приказчику дать, ежели станет требовать.
Сладились наконец. Сошлись на сотне. Дядя Архип пошел к рабочим, все еще галдевшим на седьмой барже,
и объявил им о сделке. Тотчас один за
другим стали Софронке руки давать,
и паренек, склонив голову, робко пошел за Архипом в приказчикову казенку. В полчаса дело покончили,
и Василий Фадеев, кончивший меж
тем свою лепортицу, вырядился в праздничную одежу, сел в косную
и, сопровождаемый громкими напутствованиями рабочих, поплыл в город.
Вскочил
и с радостным взором не
то что прошелся, а чуть не пробежал раз
и другой взад
и вперед по комнате.
Хлестнул извозчик добрую красивую обвенку,
и дробной рысцой побежала она по шоссейной дороге Сундучного ряда… После долгих расспросов, после многих переездов от одного трактира к
другому Марко Данилыч отыскал наконец
тот, где в этом году рыбные торговцы по вечерам собирались…
По вечерам
и ярманочные,
и городские трактиры битком набиты. Чаю выпивают количество непомерное. После, как водится, пойдут в ход закусочки, конечно, с прибавленьицем. В Москве — в Новотроицком, у Лопашева
и в
других излюбленных купечеством трактирах — можно только чай пить, но закусывать, а пуще
того винца рюмочку выпить — сохрани Господи
и помилуй!.. Зазорное дело!.. У Макарья не
то: там
и московским,
и городовым купцам, яко в пути находящимся, по все дни
и по вся ночи — разрешения на вся.
Разгорелись глаза у Марка Данилыча.
То на Орошина взглянет,
то других обведет вызывающим взглядом. Не может понять, что бы значили слова Орошина.
И Седов,
и Сусалин хоть сами тюленем не занимались, а цены ему знали.
И они с удивленьем посматривали на расходившегося Орошина
и то же, что Марко Данилыч, думали: «Либо спятил, либо в головушке хмель зашумел».
— Эк как возлюбил ты этого Меркулова… Ровно об сыне хлопочешь, — лукаво улыбнувшись, молвил Смолокуров. — Не тужи, Бог даст, сварганим. Одно только, к Орошину ни под каким видом не езди, иначе все дело изгадишь. Встретишься с ним,
и речи про тюленя́ не заводи.
И с
другим с кем из рыбников свидишься
и тем ничего не говори. Прощай, однако ж, закалякался я с тобой, а мне давно на караван пора.
И остался племянник у дяди до по́лночи, говорил с ним о делах своих
и намереньях, разговорился
и с сестрицами, хоть ни
той, ни
другой ни «ты» сказать, ни «сестрицей» назвать не осмелился.
И хотелось бы
и бояться бы, кажется, нечего, да
тех слов не может он вымолвить; язык-от ровно за порогом оставил.
Полюбил Никита Федорыч сестриц своих, но любовь к
той и к
другой была разная.
Тот всего судака вовремя закупил
и продал его по высокой цене у Макарья,
другой икру в свои руки до последнего пуда забрал
и ставил потом на нее цены, какие вздумалось.
— Да, — сказал Веденеев, — сломился бы, ежели б промеж нас мир да совет были, ежели бы у нас все сообща дела-то делали. А
то что у нас?.. Какое согласие?.. Только
и норовят, чтобы врозь да поперек, да нельзя ли другу-приятелю ножку подставить…
— А вот, к примеру сказать, уговорились бы мы с вами тысяч по двадцати даром получить, — стал говорить Веденеев. — У меня наличных полтины нет, а товару всего на какую-нибудь тысячу, у вас
то же. Вот
и пишем мы
друг на дружку векселя, каждый тысяч по двадцати, а не
то и больше.
И ежели в банках по знакомству с директорами имеем мы доверие, так вы под мой вексель деньги получаете, а я под ваш. Вот у нас с вами гроша не было, а вдруг стало по двадцати тысяч.
— На
то кредит… Без кредиту шагу нельзя ступить, на нем вся коммерция зиждется… Деньги что? Деньги что вода в плесу — один год мелко, а в
другой дна не достанешь, омут. Как вода с места на место переливается, так
и деньги — на
то коммерция! Конечно, тут самое главное дело: «не зевай»… Умей, значит, работáть, умей
и концы хоронить.
— Не в
том ее горе, Марко Данилыч, — сказал на
то Петр Степаныч. — К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она знала, что этой беды им не избыть.
И домá для
того в городе приторговала,
и, ежели не забыли, она тогда в Петров-от день, как мы у нее гостили, на ихнем соборе
других игумений
и стариц соглашала, чтоб заранее к выгонке готовились… Нет, это хоть
и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки́ знамое. А вот как нежданная-то беда приключилася, так ей стало не в пример горчее.
— Знаю я их, Марко Данилыч, читывал тоже когда-то, — ответил Доронин. — Хорошо их знаю. Так ты
и то не забудь, тогда было время, а теперь
другое.
— То-то
и есть, оттого вы так
и говорите. А вот как огреют вас разика три, четыре, так не бойсь
другую песню запоете.
А куда девались мо́лодцы, что устроили катанье на славу? Показалось им еще рано, к Никите Егорычу завернули
и там за бутылкой холодненького по душе меж собой разговаривали.
Друг другу по мысли пришлись. А когда добрались до постелей, долго не спалось ни
тому, ни
другому. Один про Дунюшку думал,
другой про Наташу.
Много ярманок в
тот день бывает:
и в Харькове,
и в Калаче,
и за Уралом,
и на Крестовском поле, что возле Ивановского,
и по разным
другим городам
и селеньям.
Затем в палатках богатых ревнителей древлего благочестия
и в лавках, где ведется торговля иконами, старыми книгами
и лестовками, сходятся собравшиеся с разных концов России старообрядцы, передают
друг другу свои новости, личные невзгоды, общие опасенья
и под конец вступают в нескончаемые, ни к чему, однако, никогда не ведущие споры о догматах веры, вроде
того: с какой лестовкой надо стоять на молитве — с кожаной али с холщовой.
На
другой день Великой пречистой третьему Спасу празднуют. Праздник тоже честно́й, хоть
и поменьше Успеньева дня. По местам
тот праздник кануном осени зовут; на него, говорят, ласточкам третий, последний отлет на зимовку за теплое море; на
тот день, говорят, врач Демид на деревьях ли́ству желтит. Сборщикам
и сборщицам третий Спас кстати; знают издавна они, что по праздникам благодетели бывают добрей, подают щедрее.
Мать Таисея, обойдя приглашавших ее накануне купцов, у последнего была у Столетова. Выходя от него, повстречалась с Таифой — казначеей Манефиной обители. Обрадовались
друг дружке, стали в сторонке от шумной езды
и зачали одна
другую расспрашивать, как идут дела. Таисея спросила Таифу, куда она пробирается.
Та отвечала, что идет на Гребновскую пристань к Марку Данилычу Смолокурову.
Не сумел дядя Архип путем о
том рассказать, не умели
и другие бурлаки, что теперь, повскакав с палубы, столпились вдоль борта разглядывать стариц. Только
и узнали матери, что живет Смолокуров на Нижнем базаре, а в какой гостинице, Господь его знает.
— А к
тому мои речи, что все вы ноне стали ветрогоны, — молвила мать Таисея. — Иной женится, да как надоест жена, он ее
и бросит, да
и женится на
другой. Много бывало таких. Ежели наш поп венчал, как доказать ей, что она венчана жена? В какие книги брак-от записан? А как в великороссийской повенчались, так уж тут, брат, шалишь, тут не бросишь жены, что истопку с ноги. Понял?
— Таких же, как
и все, — ответила Таисея. — Сначала-то в недоуменье была,
и на
того думала,
и на
другого; чего греха таить, мекала
и на тебя,
и как приехала из Питера Таифа, так все это дело
и распутала, как по ниточкам. А потом
и сам Патап Максимыч сказывал, что давно Василья Борисыча в зятья себе прочил.
Смолокуров платил хорошо, гораздо больше
других старых рыбников, расчеты давал верные, безобидные
и, опричь
того, раза по три в году награды
и подарки жаловал, глядя по усердию.
И не было
тому приказчику
другого имени, как «Прожженный».
Не знает, за что взяться Татьяна Андревна, не придумает, что сказать, кидается из стороны в сторону, хватается
то за одно,
то за
другое — вконец растерялась, бедная. Стала, наконец, у дивана, наклонилась
и окропила слезами обнаженную шею дочери.
А было
то в ночь на светлое Христово воскресенье, когда, под конец заутрени, Звезда Хорасана, потаенная христианка, первая с иереем христосовалась. Дворец сожгли, останки его истребили, деревья в садах порубили. Запустело место. А речку, что возле дворца протекала, с
тех пор прозвали речкою Царицей.
И до сих пор она так зовется. На Волге с одной стороны устья Царицы город Царицын стоит, с
другой — Казачья слободка, а за ней необъятные степи,
и на них кочевые кибитки калмыков.
Один год сплавной из Верховья лес продавал,
другой — хлебом да рыбой торговал, а не
то по соседству елтонскую соль закупал
и на волах отправлял ее с чумаками в Воронеж.
— Нас этим не напугаешь, не больно боимся.
И никто с нами ничего не может сделать, потому что мы артель, мир
то есть означаем. Ты понимай, что такое мир означает! — изо всей мочи кричал
тот же бурлак, а
другие вторили, пересыпая речи крупною бранью.
— Ну, это ина статья, — заговорили бурлаки совсем
другим уже голосом
и разом сняли перед хозяином картузы
и шапки. — Что ж ты, ваше степенство, с самого начала так не сказал? А
то и нас на грех,
и себя на досаду навел. Тебе бы с первого слова сказать, никто бы тебе супротивного слова не молвил.
Кончились хлопоты, еще ден пяток,
и караван двинется с места. Вдруг получает Меркулов письмо от нареченного тестя. Невеселое письмо пишет ему Зиновий Алексеич: извещает, что у Макарья на тюленя цен вовсе нет
и что придется продать его дешевле рубля двадцати. А ему в
ту цену тюлень самому обошелся, значит, до́ставка с наймом паузков, с платой за простой
и с
другими расходами вон из кармана. Вот тебе
и свадебный подарок молодой жене!
Долго, до самой полночи ходил он по комнате, думал
и сто раз передумывал насчет тюленя. «Ну что ж, — решил он наконец, — ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки
и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться не из чего — не по миру же, в самом деле, пойду!.. Барышу наклад родной брат,
то один,
то другой на тебя поглядит… Бог даст, поправимся, а все-таки надо скорей с тюленем развязаться!..»
—
Друг и приятель закадычный. К
тому ж земляки, — отвечал Дмитрий Петрович.
Трижды, со щеки на щеку, расцеловался с Дмитрием Петровичем Зиновий Алексеич. Весел старик был
и радошен. Ни с
того ни с сего стал «куманьком» да «сватушкой» звать Веденеева, а посматривая, как он
и Наташа
друг на дружку поглядывают, такие мысли раскидывал на разуме: «Чего еще тянуть-то? По рукам бы —
и дело с концом».
— Ежели хотите, пожалуй, позавтракаем вместе, теперь же
и время, — сказал Меркулов. — Только наперед уговор: ни вы меня, ни я вас не угощаем — все расходы пополам. Еще
другой уговор: цена на тюлень
та, что будет завтра на бирже у Макарья, а теперь про нее
и речей не заводить.
По правде сказать, несмотря на все усердие чистивших номер чуть ли не двое суток сряду, не вышли из него ни смрад, ни вонь от живших перед
тем астраханских армян
и других восточных человеков.
А Митеньки все нет как нет. Что станешь делать? Пошел Никита Федорыч с безотвязным Морковниковым, хоть
и больно ему
того не хотелось. «Все равно, — подумал, — не даст же покоя с своим хлебосольством. Теперь его ни крестом, ни пестом не отгонишь».
И наказал коридорному, как только воротится Веденеев либо
другой кто станет Меркулова спрашивать, тотчас бы повестил его.