Неточные совпадения
Вошла Дарья Сергевна с Дуней. Марко Данилыч рассказывал им про женитьбу Василья Борисыча. Но незаметно было сочувствия к его смеху ни в Дарье Сергевне, ни в Дуне. Дарья Сергевна Василья Борисыча не знала, не видывала, даже никогда про него не слыхала. Ей
только жалко было Манефу, что такой срам у нее в обители случился. Дуня тоже не смеялась…
Увидев Петра Степаныча, она вспыхнула вся, потупила глазки, а потом, видно, понадобилось ей что-то,
и она быстро ушла в свою горницу.
Ни города, ни ярманки, ни Волги с Окой, ни судов не
видит Петр Степаныч. Не слышит он ни городского шума, ни свиста пароходов, не
видит широко разостлавшихся зеленых лугов. Одно
только видит: леса, леса
и леса. Там в их глуши есть Каменный Вражек, там бедная, бедная Фленушка.
И сдается ему, что, как
только увидит он милый лик любимой девушки, все скорби
и печали, все заботы
и хлопоты как рукой снимет с него
и потекут дни светлые, дни счастья
и тихой радости…
— Вот это уж нехорошо, — заметила Татьяна Андревна. — Грех!.. Божьих угодников всуе поминать не следует.
И перед Богом грех,
и люди за то не похвалят… Да… Преподобный Никита Сокровенный великий был угодник. Всю жизнь в пустыне спасался, не
видя людей, раз
только один Созонт диакон его
видел. Читал ли ты, сударь, житие-то его?
Человек не умирает, в минуту смерти он
только что забудется, тотчас очнется —
и увидит себя на Страшном суде…
—
Видишь! — вскликнул он, входя к Меркулову
и поднимая кверху бутылку. — Стоит
только захотеть, все можно доспеть!.. Холодненького не достал — так вот хоть этой немецкой кислятиной поздравлю друга любезного… Ай, батюшки!.. Как же это?.. Посудины-то нет… Из чего пить-то станем?.. А!.. Нашел!
— Брать-то больше нечего, — ответил Абрам. — Что
видишь,
только то
и было у Арины в закусочной.
И не
видишь, как время идет: месяц за месяцем, года за годами,
только успевай считать.
— Да. Это так… Верно…
Только вправду ли ему молятся от винного-то запойства?.. Теперь постой, вот что я вспомнил:
видел раз у церковников таблицу такую, напечатана она была, по всем церквам ее рассылали, а на ней «Сказание киим святым, каковые благодати исцеления от Бога даны».
И там точно что напечатано про Моисея Мурина.
Только думал я, не новшество ль это Никоново… Как по-твоему, Герасим Силыч?
— Где ж мне
видеть их? — грустно промолвила Дуня. — Не такая жизнь выпала на долю мне. Не знаешь разве, что я выросла в скиту, а потом жила у тятеньки в четырех стенах. До знакомства с Марьей Ивановной о духовности
и понятия у меня не было.
Только она открыла мне глаза.
И был ли то сон, была ль явь, сам он не знал того, —
видит у своего ложа святолепного старца в ветхой одежде, на шее золотой крест с самоцветными каменьями, такой дорогой, что не
только у князя, да
и в царской казне такого не бывало.
— Ты внешний
только образ сокровенной тайны
видела, — продолжала Варенька, — а пока останешься язычницей, не можешь принять «внутренняя» этой тайны. Когда «приведут» тебя — все поймешь, все уразумеешь. Тогда тайна покажет тебе богатство Господней славы… Помнишь, что сказал он тебе устами Катеньки?.. Не колебли же мыслей, гони прочь лукавого
и будешь избрáнным сосудом славы… Истину говорю тебе.
Нельзя ее всякому открывать — сказано: «Не мечите бисера перед свиньями…» Ты
только телесными очами
видела и телесными ушами слышала, как совершается тайна: но ведь ты еще не познала ее.
— Вот всякий гляди да кáзнись, — тараторила разбитная приживалка чиновница Ольга Панфиловна. — Всяким добром ублаготворял мерзких паскуд, как вон эта злоязычница Аниська Красноглазиха… Не чем другим, а этим самым
и навел на себя гнев Господень.
И осетрины-то ей, бывало,
и белужины,
и икры,
и дров,
и муки,
и всякой всячины. Чем бы настоящим бедным подать, тем, что в нищете проводят жизнь благородную, он
только этой гадине. А пошарь-ка в коробье у проклятой Аниськи,
увидишь, сколь бедна она.
— Бывает, — несколько подумавши, ответил Егор Сергеич. — Но, кажется мне, иногда он прикидывается юродивым. «Новые язы́ки, — сказал он мне однажды, — нужны для привлечения в праведную веру неверных. Они
увидят и услышат,
и будет это для них знамением, если же на соборе никого нет из неверных, а одни
только верные, тогда не нужны
и напрасны новые язы́ки, тогда надо
только радеть
и пророчествовать».
Мертвых будто бы воскрешали они, а те, слышь,
только прикидывались мертвыми, на небеса возносились
и с крыши падали; кто поумнее, ждал облака, чтоб ехать на нем в горние селения, но облако не приходило,
и чудотворец возвещал, что в среде пришедших
видеть вознесение его есть грешники, оттого не было
и чуда.
— Может,
и увидишь, — улыбаясь, сказала Аграфена Петровна. — Теперь он ведь в здешних местах, был на ярманке,
и мы с ним видались чуть не каждый день.
Только у него
и разговоров, что про тебя,
и в Вихореве тоже. Просто сказать, сохнет по тебе, ни на миг не выходишь ты из его дум. Страшными клятвами теперь клянет он себя, что уехал за Волгу, не простившись с тобой. «Этим, — говорит, — я всю жизнь свою загубил, сам себя счастья лишил». Плачет даже, сердечный.
— Такой не имеется, — отвечал Герасим Силыч. — Да едва ли можно такую найти старинных писем. Сколько годов я по иконной части делишки веду, чуть не всю Россию изъездил из конца в конец
и всего-навсе две
только старые иконы Амвросия Медиоланского
видел. А теперь их нет: одну за перстосложение отобрали, другая в пожаре сгорела.
— С таким капиталом можно повести дела, — молвил Чапурин. — Переписывайся в здешние купцы да заводи торги.
Только чур не шалопайничать — по скитам ради озорства не ездить, не повесничать там. Пора остепениться, любезный Петр Степаныч. А то
и не
увидишь, как дедушкины двести тысяч вылетят в трубу.
— Нет, точно десять возов привезено
и в палатку поставлено, — заметил один из осиповских токарей, Асаф Кондратьев,
только что прогнанный Патапом Максимычем за воровство
и пьянство. — Сам своими глазами
видел, — продолжал он. — Вот с места не сойти!
— Нет, врать не хочу, золота не
видел,
видел только воза да сундуки, — ответил осиповский токарь. — Сундуков, укладок
и коробья пропасть.
— Вот
увидишь. Попробуй
только, — молвила Таисея. — Да еще
и твоему хозяину напишет, чтобы ни впредь, ни после он тебя в скиты не посылал.
Неточные совпадения
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно
увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
Так он писал темно
и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не
вижу я; да что нам в том?) //
И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но
только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет //
И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
Поверьте: моего стыда // Вы не узнали б никогда, // Когда б надежду я имела // Хоть редко, хоть в неделю раз // В деревне нашей
видеть вас, // Чтоб
только слышать ваши речи, // Вам слово молвить,
и потом // Всё думать, думать об одном //
И день
и ночь до новой встречи.
Она поэту подарила // Младых восторгов первый сон, //
И мысль об ней одушевила // Его цевницы первый стон. // Простите, игры золотые! // Он рощи полюбил густые, // Уединенье, тишину, //
И ночь,
и звезды,
и луну, // Луну, небесную лампаду, // Которой посвящали мы // Прогулки средь вечерней тьмы, //
И слезы, тайных мук отраду… // Но нынче
видим только в ней // Замену тусклых фонарей.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже
видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.