Неточные совпадения
Селифан, не
видя ни зги, направил лошадей так прямо на деревню, что остановился
только тогда, когда бричка ударилася оглоблями в забор
и когда решительно уже некуда было ехать.
Чичиков
увидел, что старуха хватила далеко
и что необходимо ей нужно растолковать, в чем дело. В немногих словах объяснил он ей, что перевод или покупка будет значиться
только на бумаге
и души будут прописаны как бы живые.
Старуха задумалась. Она
видела, что дело, точно, как будто выгодно, да
только уж слишком новое
и небывалое; а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик; приехал же бог знает откуда, да еще
и в ночное время.
В картишки, как мы уже
видели из первой главы, играл он не совсем безгрешно
и чисто, зная много разных передержек
и других тонкостей,
и потому игра весьма часто оканчивалась другою игрою: или поколачивали его сапогами, или же задавали передержку его густым
и очень хорошим бакенбардам, так что возвращался домой он иногда с одной
только бакенбардой,
и то довольно жидкой.
— За кобылу
и за серого коня, которого ты у меня
видел, возьму я с тебя
только две тысячи.
— Да шашку-то, — сказал Чичиков
и в то же время
увидел почти перед самым носом своим
и другую, которая, как казалось, пробиралась в дамки; откуда она взялась, это один
только Бог знал. — Нет, — сказал Чичиков, вставши из-за стола, — с тобой нет никакой возможности играть! Этак не ходят, по три шашки вдруг.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже
видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если
только не выпили! народ такие воры! А вот разве не это ли он? — Чичиков
увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила
и даже не закупорила, каналья! Козявки
и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул,
и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
Они так полюбили его, что он не
видел средств, как вырваться из города;
только и слышал он: «Ну, недельку, еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом, он был носим, как говорится, на руках.
Казалось, как будто он хотел взять их приступом; весеннее ли расположение подействовало на него, или толкал его кто сзади,
только он протеснялся решительно вперед, несмотря ни на что; откупщик получил от него такой толчок, что пошатнулся
и чуть-чуть удержался на одной ноге, не то бы, конечно, повалил за собою целый ряд; почтмейстер тоже отступился
и посмотрел на него с изумлением, смешанным с довольно тонкой иронией, но он на них не поглядел; он
видел только вдали блондинку, надевавшую длинную перчатку
и, без сомнения, сгоравшую желанием пуститься летать по паркету.
Шум
и визг от железных скобок
и ржавых винтов разбудили на другом конце города будочника, который, подняв свою алебарду, закричал спросонья что стало мочи: «Кто идет?» — но,
увидев, что никто не шел, а слышалось
только вдали дребезжанье, поймал у себя на воротнике какого-то зверя
и, подошед к фонарю, казнил его тут же у себя на ногте.
Цитует немедленно тех
и других древних писателей
и чуть
только видит какой-нибудь намек или просто показалось ему намеком, уж он получает рысь
и бодрится, разговаривает с древними писателями запросто, задает им запросы
и сам даже отвечает на них, позабывая вовсе о том, что начал робким предположением; ему уже кажется, что он это
видит, что это ясно, —
и рассуждение заключено словами: «так это вот как было, так вот какой народ нужно разуметь, так вот с какой точки нужно смотреть на предмет!» Потом во всеуслышанье с кафедры, —
и новооткрытая истина пошла гулять по свету, набирая себе последователей
и поклонников.
Все, что ни говорила она далее, было повторение почти одного
и того же,
и чиновники
увидели только, что Коробочка была просто глупая старуха.
В продолжение этого времени он имел удовольствие испытать приятные минуты, известные всякому путешественнику, когда в чемодане все уложено
и в комнате валяются
только веревочки, бумажки да разный сор, когда человек не принадлежит ни к дороге, ни к сиденью на месте,
видит из окна проходящих плетущихся людей, толкующих об своих гривнах
и с каким-то глупым любопытством поднимающих глаза, чтобы, взглянув на него, опять продолжать свою дорогу, что еще более растравляет нерасположение духа бедного неедущего путешественника.
Сначала он не чувствовал ничего
и поглядывал
только назад, желая увериться, точно ли выехал из города; но когда
увидел, что город уже давно скрылся, ни кузниц, ни мельниц, ни всего того, что находится вокруг городов, не было видно
и даже белые верхушки каменных церквей давно ушли в землю, он занялся
только одной дорогою, посматривал
только направо
и налево,
и город N. как будто не бывал в его памяти, как будто проезжал он его давно, в детстве.
Подымутся русские движения…
и увидят, как глубоко заронилось в славянскую природу то, что скользнуло
только по природе других народов…
И не раз не
только широкая страсть, но ничтожная страстишка к чему-нибудь мелкому разрасталась в рожденном на лучшие подвиги, заставляла его позабывать великие
и святые обязанности
и в ничтожных побрякушках
видеть великое
и святое.
К довершению этого, кричал кричмя дворовый ребятишка, получивший от матери затрещину; визжал борзой кобель, присев задом к земле, по поводу горячего кипятка, которым обкатил его, выглянувши из кухни, повар. Словом, все голосило
и верещало невыносимо. Барин все
видел и слышал.
И только тогда, когда это делалось до такой степени несносно, что даже мешало барину ничем не заниматься, высылал он сказать, чтоб шумели потише.
«Ступай, ступай себе
только с глаз моих, бог с тобой!» — говорил бедный Тентетников
и вослед за тем имел удовольствие
видеть, как больная, вышед за ворота, схватывалась с соседкой за какую-нибудь репу
и так отламывала ей бока, как не сумеет
и здоровый мужик.
— Выжил глупый старик из ума,
и больше ничего, — сказал генерал. —
Только я не
вижу, чем тут я могу пособить.
— Да никакого толку не добьетесь, — сказал проводник, — у нас бестолковщина. У нас всем, изволите
видеть, распоряжается комиссия построения, отрывает всех от дела, посылает куды угодно.
Только и выгодно у нас, что в комиссии построения. — Он, как видно, был недоволен на комиссию построенья. — У нас так заведено, что все водят за нос барина. Он думает, что всё-с как следует, а ведь это названье
только одно.
— Да я
и строений для этого не строю; у меня нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я не выписываю из-за границы. А уж крестьян от хлебопашества ни за что не оторву. На фабриках у меня работают
только в голодный год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется много. Рассмотри
только попристальнее свое хозяйство, то
увидишь — всякая тряпка пойдет в дело, всякая дрянь даст доход, так что после отталкиваешь
только да говоришь: не нужно.
Уже он
видел себя действующим
и правящим именно так, как поучал Костанжогло, — расторопно, осмотрительно, ничего не заводя нового, не узнавши насквозь всего старого, все высмотревши собственными глазами, всех мужиков узнавши, все излишества от себя оттолкнувши, отдавши себя
только труду да хозяйству.
—
Видите ли что? — сказал Хлобуев. — Запрашивать с вас дорого не буду, да
и не люблю: это было бы с моей стороны
и бессовестно. Я от вас не скрою также
и того, что в деревне моей из ста душ, числящихся по ревизии,
и пятидесяти нет налицо: прочие или померли от эпидемической болезни, или отлучились беспаспортно, так что вы почитайте их как бы умершими. Поэтому-то я
и прошу с вас всего
только тридцать тысяч.
— Поверьте мне, это малодушие, — отвечал очень покойно
и добродушно философ-юрист. — Старайтесь
только, чтобы производство дела было все основано на бумагах, чтобы на словах ничего не было.
И как
только увидите, что дело идет к развязке
и удобно к решению, старайтесь — не то чтобы оправдывать
и защищать себя, — нет, просто спутать новыми вводными
и так посторонними статьями.
Следовало бы тоже принять во внимание
и прежнюю жизнь человека, потому что, если не рассмотришь все хладнокровно, а накричишь с первого раза, — запугаешь
только его, да
и признанья настоящего не добьешься: а как с участием его расспросишь, как брат брата, — сам все выскажет
и даже не просит о смягчении,
и ожесточенья ни против кого нет, потому что ясно
видит, что не я его наказываю, а закон.
Неточные совпадения
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно
увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
Так он писал темно
и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не
вижу я; да что нам в том?) //
И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но
только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет //
И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
Поверьте: моего стыда // Вы не узнали б никогда, // Когда б надежду я имела // Хоть редко, хоть в неделю раз // В деревне нашей
видеть вас, // Чтоб
только слышать ваши речи, // Вам слово молвить,
и потом // Всё думать, думать об одном //
И день
и ночь до новой встречи.
Она поэту подарила // Младых восторгов первый сон, //
И мысль об ней одушевила // Его цевницы первый стон. // Простите, игры золотые! // Он рощи полюбил густые, // Уединенье, тишину, //
И ночь,
и звезды,
и луну, // Луну, небесную лампаду, // Которой посвящали мы // Прогулки средь вечерней тьмы, //
И слезы, тайных мук отраду… // Но нынче
видим только в ней // Замену тусклых фонарей.
Так, томимый голодом в изнеможении засыпает
и видит перед собою роскошные кушанья
и шипучие вина; он пожирает с восторгом воздушные дары воображения,
и ему кажется легче; но
только проснулся — мечта исчезает… остается удвоенный голод
и отчаяние!