Неточные совпадения
— Как зачем? —
тоже улыбнулся Смолокуров. — Знали бы
люди да ведали, какова у меня дочка выросла: не урод, не ряба, не хрома, не кривобокая.
— С порядочным, — кивнув вбок головой, слегка наморщив верхнюю губу, сказал Смолокуров. — По тамошним местам он будет из первых. До Сапожниковых далеко, а деньги
тоже водятся. Это как-то они,
человек с десяток, складчи́ну было сделали да на складочны деньги стеариновый завод завели. Не пошло. Одни только пустые затеи. Другие-то, что с Зиновьем Алексеичем в до́лях были, хошь кошель через плечо вешай, а он ничего, ровно блоха его укусила.
— Мудрено, брат, придумал, — засмеялся приказчик. — Ну, выдам я тебе пачпорт, отпущу, как же деньги-то твои добуду?.. Хозяин-то ведь, чать, расписку
тоже спросит с меня. У него, брат, не как у других — без расписок ни единому
человеку медной полушки не велит давать, а за всякий прочет, ежели случится, с меня вычитает… Нет, Сидорка, про то не моги и думать.
Там, наговорившись о торговых делах, Веденеев спросил угрюмого Тимофея Гордеича, не родня ли ему молодой
человек,
тоже Самоквасовым прозывается, а зовут его Петром Степанычем.
К полевой работе Герасим
тоже не прилагал старанья —
люди пашню пахать, а он руками махать,
люди на поле жать, а ему бы под межой лежать…
Семен Ермолаич был у Чубалова за приказчика.
Человек пожилой, степенный,
тоже грамотей и немалый знаток в старинных книгах, особенно же в иконах. Рад был он сослужить службу хозяину.
Хоша мы
люди непоученные, а Святое Писание
тоже сколь-нибудь знаем.
Пришел необычно рослый и собой коренастый пожилой
человек. Борода вся седая, и в голове седина
тоже сильно пробилась: русых волос и половины не осталось. Изнуренный, в лице ни кровинки, в засаленном, оборванном архалуке из адряса, подошел к Марку Данилычу и отвесил низкий поклон.
Весна была, радовалась вся живая тварь, настали праздники, и
люди тоже стали веселы, а у Марка Данилыча не тем пахло.
— Увидишь
людей Божьих, и мужчин и женщин вместе, в одних белых рубашках, с пальмами в руках — и
тоже соблазнишься?.. А между тем тут тайна. Почему святых, праведных зовут «
людьми Божьими»? Потому что запечатлены они печатью Бога живого.
Их
тоже поют на собраньях
люди, познавшие «тайну сокровенную».
Это — сокровенная сионская горница. Тут бывают раденья Божьих
людей. Рядом вдоль всей горницы коридор, а по другую его сторону семь небольших комнат, каждая в одно окно, без дверей из одной в другую. Во время о́но в те комнаты уединялись генеральские собутыльники с девками да молодками, а теперь
люди Божьи, готовясь к раденью, облачаются тут в «белые ризы». Пред сионской горницей были еще комнаты, уставленные старой мебелью, они
тоже бывали назаперти. Во всем нижнем этаже пахло сыростью и затхлостью.
На колокольне сельской церкви ударило двенадцать. Донеслись колокольные звуки и в сионскую горницу. Божьи
люди запели церковную песнь «Се жених грядет в полунощи», а потом новую псáльму,
тоже по скитам знакомую Дуне. Хоть и не слово в слово, а та же самая псáльма, что скитская.
— Сыщутся
люди и помимо мелочников, — пропищал Седов. — Будьте спокойны, мы
тоже знаем, что знаем: не вчера торговать-то зачали.
— Какая-то, слышь, у них особая тайная вера, — сказала Дарья Сергевна. — И в старину, слышь, на ту же долину
люди сбирались по ночам и
тоже вкруг Святого ключа песни распевали, плясали, скакали, охали и визжали. Неподобные дела и кличи бывали тут у них. А прозывались они фармазонами…
—
Тоже Максим завел. Теперь у него две жены, а у иных и по три и больше есть, — нисколько не смущаясь, ответил Егор Сергеич. — Говорят там: «Мы
люди Божьи, водимые духом, мы — новый Израиль, а у Израиля было две жены, родные между собой сестры, и, кроме того, две рабыни, и ото всех четырех произошли равно благословенные племена израильские».
—
Тоже послушание. Кто желает знать подробно, пускай тот спросит меня наедине. Не всякому открою, а на соборе не скажу ни слова. Там ведь бывают и
люди малого ведения, для них это было бы соблазном, навело бы на греховные мысли. Теперь не могу много говорить, все еще утомлен доро́гой… Пойду отдохну. Когда собор думаешь собрать? — спросил он, обращаясь к Николаю Александрычу.
— Не слыхали разве? — сказал отец Прохор. — Про это не любят они рассказывать. Отец ведь
тоже был в этой самой ереси, а как
человек был знатный и богатый, то никто к нему и прикоснуться не смел. Сильная рука у него была в Петербурге, при самом царском дворе находились друзья его и благоприятели. А все-таки не избежал достойной участи — в монастырь сослали, там в безысходном заточенье и жизнь скончал.
Разбитной Матрене с начала болезни Марка Данилыча было велено ложиться у дверей его спальни, и она исправно исполняла этот приказ, но теперь не утерпела — и
тоже в кухню пошла побалясничать с глухой Степановной, порасспросить ее про чужую сторону и «про
людей неведомых».
— А для того, чтоб заведенья и промысла оборотить в деньги, необходимо нужны, по крайней мере, двое
человек: один чтобы унженский лес и на Низу рыбные промыслы и баржи продал, а другой покамест бы здесь при доме понаблюдал и
тоже продавал бы понемножку, что есть при нем, — сказал Патап Максимыч.
Неточные совпадения
Чичиков
тоже устремился к окну. К крыльцу подходил лет сорока
человек, живой, смуглой наружности. На нем был триповый картуз. По обеим сторонам его, сняв шапки, шли двое нижнего сословия, — шли, разговаривая и о чем-то с <ним> толкуя. Один, казалось, был простой мужик; другой, в синей сибирке, какой-то заезжий кулак и пройдоха.
Следовало бы
тоже принять во внимание и прежнюю жизнь
человека, потому что, если не рассмотришь все хладнокровно, а накричишь с первого раза, — запугаешь только его, да и признанья настоящего не добьешься: а как с участием его расспросишь, как брат брата, — сам все выскажет и даже не просит о смягчении, и ожесточенья ни против кого нет, потому что ясно видит, что не я его наказываю, а закон.
Людям Павла Ивановича деревня
тоже понравилась.
Покой был известного рода, ибо гостиница была
тоже известного рода, то есть именно такая, как бывают гостиницы в губернских городах, где за два рубля в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устраивается сосед, молчаливый и спокойный
человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся знать о всех подробностях проезжающего.
Очарованный проситель возвращался домой чуть не в восторге, думая: «Вот наконец
человек, каких нужно побольше, это просто драгоценный алмаз!» Но ждет проситель день, другой, не приносят дела на дом, на третий
тоже.