Неточные совпадения
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач не положено брать. Опять же надо ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все бы видели да знали, что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и не ведаешь!.. Ладно
ли так? А?
— Всяка премена во святоотеческом предании, всяко новшество, мало ль оно, велико
ли — Богу противно, — строго, громко и внушительно зачала Анисья Терентьевна. — Ежели ты, сударыня, обучая Дунюшку,
так поступаешь, велик ответ пред Господом дашь. Про тех, что соблазняют малых-то детей, какое слово в Писании сказано? «Да обесится жернов осельский на выи его, да потонет в пучине морстей». Вот что, сударыня!..
— Пожурю! Лаской! — с насмешкой передразнила ее Анисья Терентьевна. — Не
так, сударыня моя, не
так… Что про это писано?.. А?.. Не знаешь? Слушай-ка, что: «Не ослабляй, бия младенца, аще бо лозою биеши его — не умрет, но здравее будет, ты бо, бия его по телу, душу его избавляешь от смерти; дщерь
ли имаши — положи на ню грозу свою и соблюдеши ю от телесных, да не свою волю приемши, в неразумии проку́дит девство свое». Так-то, сударыня моя, так-то, Дарья Сергевна.
Девица ты не глупая, скажи по чистой совести: хорошо
ли такую волю отроковице давать?
— А вы уж не больно строго, — сказал на то Марко Данилыч. — Что станешь делать при
таком оскудении священства? Не то что попа, читалок-то нашего согласу по здешней стороне ни единой нет. Поневоле за Терентьиху примешься… На Кéрженец разве не спосылать
ли?.. В скиты?..
«И то еще я замечал, — говорил он, — что пенсионная, выйдя замуж, рано
ли поздно, хахаля заведет себе, а не то и двух, а котора у мастерицы была в обученье, дура-то дурой окажется, да к тому же и злобы много накопит в себе…» А Макрина тотчáс ему на те речи: «С мужьями у
таких жен, сколько я их ни видывала, ладов не бывает: взбалмошны, непокорливы, что ни день, то в дому содом да драна грамота, и
таким женам много от супружеских кулаков достается…» Наговорившись с Марком Данилычем о
таких женах и девицах, Макрина ровно обрывала свои россказни, заводила речь о стороннем, а дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
Разговаривая
так с Макриной, Марко Данилыч стал подумывать, не отдать
ли ему Дуню в скиты обучаться. Тяжело только расстаться с ней на несколько лет… «А впрочем, — подумал он, — и без того ведь я мало ее, голубушку, видаю… Лето в отъезде, по зимам тоже на долгие сроки из дому отлучаюсь… Станет в обители жить, скиты не за тридевять земель, в свободное время завсегда могу съездить туда, поживу там недельку-другую, полюбуюсь на мою голубушку да опять в отлучки — опять к ней».
— Да ведь кто пьет кофей, тот ков на Христа строит, — усмехнулся Марко Данилыч. —
Так, что
ли, у вас говорится?
— Конечно, никто бы
так не обучил Дунюшку, как если бы сама матушка взялась за нее, потому что учительнее нашей матушки по всему Керженцу нет, да и по другим местам нашего благочестия едва
ли где
такая сыщется.
— Слушай-ка, друг любезный, добеги, пожалуйста, до крыльца — тут сейчас купец подъехал, высокий
такой, широкоплечий, синий сюртук, седа борода. Узнай, голубчик, не Доронин
ли это Зиновий Алексеич. Пожалуйста, сбегай поскорее… Ежели Доронин, молви ему: Марко, мол, Данилыч Смолокуров зовет его к себе.
—
Так нешто я вас бунтовать учил? — вспыхнул приказчик. — Говорил я вам, чтоб вы его просили покрепче, значит, пожалостливей, а вы, чертовы куклы, горланить вздумали, ругаться, рукава даже стали засучивать, бестии… Этому, что
ли, учил я вас?.. А?
— Полно-ка пустое-то городить, — молвил он, маленько помолчав. — Ну что у тебя за сапоги? Стоит
ли из-за них грех на душу брать?.. Нет уж, брательник, неча делать, готовь спину под линьки да посиди потом недельки с две в кутузке. Что станешь делать?..
Такой уж грех приключился… А он тебя беспременно заводчиком выставит… Пожалуй еще, вспороть-то тебя вспорют да на придачу по этапу на родину пошлют. Со всякими тогда, братец, острогами дорогой-то сознакомишься.
— Ах, дуй их горой! — вскликнул Василий Фадеев. — Лодки-то, подлецы, на берегу покинут!.. Ну,
так и есть… Осталась
ли хоть одна косная?.. Слава Богу, не все захватили… Мироныч, в косную!.. Приплавьте, ребята, лодки-то… Покинули их бестии, и весла по берегу разбросали… Ах, чтоб вам ро́зорвало!.. Ишь что вздумали!.. Поди вот тут — ищи их… Ах, разбойники, разбойники!.. Вот взодрать-то бы всех до единого. Гля-кась, что наделали!..
— Сговоришь с ним!.. Как же!.. — молвил Василий Фадеев. — Не в примету разве вам было, как он, ничего не видя, никакого дела не разобравши, за сушь-то меня обругал? И мошенник-от я у него, и разбойник-от! Жиденька!.. Веслом, что
ли, небо-то расшевырять, коли солнцо́в нет… Собака
так собака и есть!.. Подойди-ка я теперь к нему да заведи речь про ваши дела,
так он и не знай что со мной поделает… Ей-Богу!
— Не многонько
ли будет, Василий Фадеич?.. — посмелей прежнего заговорил дядя Архип. — Пожалей нас хоть маленько, не под силу будет
такой суймой нам поступиться твоей милости.
—
Так селянка селянкой, а еще-то чего потребуем?.. Осетринки, что
ли? — добродушно улыбаясь, молвил Веденеев.
— Замолчишь
ли?.. — из себя выходя, во все горло закричал Орошин и
так стукнул по столу кулаком, что вся посуда на нем ходенем заходила. — Чего смыслишь в этом деле?.. Какое тут есть твое понимание?..
Такое нарушенье старых порядков свахи сочли ересью и потом сомневались даже, в своем
ли уме
такой ответ Доронины держали.
«С кем бы это? — размышляла Татьяна Андревна, проворно подходя к окну, мимо которого заворачивали на двор сани. — Уж не из наших
ли, не из вольских?.. Да шубы-то
такой во всем Вольске нет».
— Привезет
ли он кого из здешних на именины, когда пиры да гостины отложены?
Так не водится, — молвила Татьяна Андревна.
От немцев, что
ли,
такую выдумку к нам занесли, только не по плечу она нам скроена да сшита…
— Оно, пожалуй бы, что и
так, Марко Данилыч, — отозвался Доронин. — Только уж это не больно
ли жестоко будет? Легко сказать, в кабалу! Да еще жен и детей!
— Уложено́
так царем Алексием Михайловичем, когда еще он во благочестии пребывал, благословлено святейшим Иосифом патриархом и всем освященным собором. Чего тебе еще?.. Значит, святым духом кабала-то уставлена, а не заморскими выходцами, — горячился Марко Данилыч. — Читывал
ли ты «Уложение» да «новоуказные статьи»? Прочитай, коли не знаешь.
— Что ж, по-твоему? Иосиф-то патриарх без ума, что
ли, подписом своим те правила утверждал? — вспыхнув досадой на противоречие приятеля, возвысил голос Марко Данилыч. — Не греши, Зиновей Алексеич, то памятуй, что праздное слово на страшном су́дище взыщется. Ведь это, прямо сказать, богохульство.
Так али нет?
— Ой
ли? — лукаво усмехнувшись, громко сказал Марко Данилыч. — Так-таки совсем и чужой? — прибавил он, ударив по плечу приятеля.
— Да ты не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. — Что зря-то кричать? А скажи-ка мне лучше, из рыбников с кем не покалякал
ли? Не наплели
ли они тебе чего?
Так ты, друг любезный, не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых, что ему сказать да не соврать — как-то бы и зазорно. И
таких немалое число и в каждом деле, какое ни доведись, любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста, не растабарывай. Поверь мне, они же после над тобой будут смеяться.
Так говорил едва слышно Марко Данилыч, а Доронин слушал его и молчал. И тут впало ему в голову: «С чего это он
так торопится и ни с кем про тюленя говорить не велит? Уж нет
ли тут какого подвоха?»
— Та-а-ак-с, — протянул Василий Фадеев. — Из-за Волги, из Комарова… Не слыхивал про
такой… Это город, что
ли, какой, Комаров-от?
— Дела
такие подошли, матушка, — озабоченно отвечал Самоквасов. — В Москве был, в Питер ездил, теперь вот здесь третью неделю живу. Нонешним годом, не знаю, вдругорядь-то и попаду
ли я к вам.
Когда встревоженная выходкой Наташи Татьяна Андревна вошла к дочерям, сердце у ней
так и упало. Закрыв лицо и втиснув его глубоко в подушку, Наташа лежала как пласт на диване и трепетала всем телом. От душевной
ли боли, иль от едва сдерживаемых рыданий бедная девушка тряслась и всем телом дрожала, будто в сильном приступе злой лихоманки. Держа сестру руками за распаленную голову, Лиза стояла на коленях и тревожным шепотом просила ее успокоиться.
Долго
ли время шло, коротко
ли, приходит к царю старая ханша и
такие слова ему провещает: «Сын мой любезный, мощный и грозный хан Золотой Орды, многих царств-государств обладатель!
Живучи в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч ни разу не сказал им про Веденеева, к слову как-то не приходилось. Теперь это на большую досаду его наводило, досадовал он на себя и за то, что, когда писал Зиновью Алексеичу, не пришло ему в голову спросить его, не у Макарья
ли Веденеев, и, ежели там,
так всего бы вернее через него цены узнать.
— Доронина какого-то искал почтальон, — сказал он, входя в комнату. — А
такого у нас по всей пристани нет. А на письме означено: «На Гребновскую». Спрашивал почтальон, не знает
ли кто, где тот Доронин живет — не знает никто.
Так ни с чем и уехал.
— А тот, кто сказывал вам
такие цены, не торговал
ли у вас тюленя-то?
— Старуха! — молвил жене Зиновий Алексеич. — Никак я обмолвился?.. Никак проболтался?.. Наш-от гость дорогой, пожалуй, теперь догадался. Не сказать
ли уж ему всю правду, всю истинную? Друг ведь он, приятель Никитушке-то. Почитай-ка, что пишет он про него… Все едино, что братья… Ась?.. Как, супруга ты моя благоверная, в
таком разе мне присоветуешь?
— Церковь-то от них далеконько, Василий Петрович, — сказала Марья Ивановна. — А зимой ину пору в лесу-то из сугробов и не выберешься. А не случалось
ли вам когда-нибудь говорить про Сергеюшку с нашим батюшкой, с отцом Никифором? Знаете
ли, что Сергеюшка-то не меньше четырех раз в году у него исповедуется да приобщается… Вот какой он колдун! Вот как бегает от святой церкви. И не один Сергеюшка, а и все, что в лесу у меня живут — и мужчины, и женщины, — точно
так же. Усердны они к церкви, очень усердны.
— Зачем же это она
так рядится? — спросил Никита Федорыч. — Старица не старица, а Бог знает на кого похожа. В дорогу, что
ли, она
так одевается?
— Коли Бог грехам потерпит — все, голубчик, сжуем во славу Господню, все без остаточка, — молвил Морковников. — Тебе особенного чего не в охотку
ли?
Так говори.
— Ведь у вас в Любиме не учи козу — сама стянет с возу, а рука пречиста все причистит…
Так, что
ли? — прищурясь, продолжал шутить Морковников.
— Бес-от силен, Никита Федорыч, — сказал он Меркулову. — Особливо силен он на этаком многолюдстве при
таком нечестии, как здесь. И со старыми людьми у Макарья бывают прорухи, а Дмитрий Петрович человек еще молодой… Мало
ли что может случиться!..
Заря еще не занималась, но небосклон становился светлее… Чу!.. Кто-то по грязи шлепает… Вглядывается Флор Гаврилов — ровно бы хозяин… Вот кто-то, медленно и тяжело ступая, пробирается вдоль стенки… Подошел под фонарь… Тут узнал Флор Гаврилов Дмитрия Петровича… «Он!.. зато весь в грязи… Никогда
такого за ним не водилось!.. Шибко, значит, загулял!.. Деньги-то целы
ли?.. Сам-от здоров
ли?»
— Господи! Да что ж это
такое? — вскликнул Никита Федорыч, толкая его с постели. — Теперь надо все белье сменить. Скинешь
ли ты грязное платье?..
— Врать, что
ли, я стану тебе?.. Вчера начались продажи малыми партиями. Седов продал тысячи полторы, Сусалин тысячу. Брали по два по шести гривен, сроки двенадцать месяцев, уплата на предбудущей Макарьевской… За наличные — гривна скидки. Только мало наличных-то предвидится… Разве Орошин вздумает скупать. Только ежели с ним захочешь дело вести,
так гляди в оба, а ухо держи востро.
— Нет,
так нельзя… После… — немножко заминаясь в речах, говорил Дмитрий Петрович. — Ужо как-нибудь… Вечерком, что
ли, когда от невесты воротишься… Ты ведь к ней на весь день?..
«А ежели разлюбила?.. Прямо спрошу у нее, как только увижусь… не по ответу — а по лицу правду узнаю. На словах она не признается —
такой уж нрав… Из гордости слова не вымолвит, побоится, не сочли б ее легкоумной, не назвали бы ветреницей… Смолчит, все на душе затаит… Сторонние про сватовство знают. Если Митеньке сказано, отчего и другим было не сказать?.. Хоть бы этому Смолокурову?.. Давний приятель Зиновью Алексеичу… Нет
ли сына у него?..»
— Видишь
ли что, Никита Сокровенный, — собравшись с духом, начал опять Веденеев. —
Так как я очень тебя люблю, а еще больше уважаю,
так и захотелось мне еще поближе быть к тебе.
Когда я говорил с ней, не думал еще тогда
так скоро у вас быть, полагал даже, что вряд
ли нынешним годом и удастся мне в Комаров-от попасть.
—
Так не все
ли ж тебе равно будет, что в белицах, что в черницах дожидаться моего скончания?..
— Да что ж это
такое, матушка?! Зачем ты меня об этом спрашиваешь? — совсем упавшим голосом промолвила Фленушка. — Игуменское
ли то дело?..
— Слушай же! — в сильном волненье стала игуменья с трудом говорить. — «Игуменское
ли то дело?» — сказала ты… Да, точно, не игуменьино дело с белицей
так говорить… Ты правду молвила, но… слушай, а ты слушай!.. Хотела было я, чтобы нашу тайну узнала ты после моей смерти. Не чаяла, чтобы
таким словом ты меня попрекнула…