Неточные совпадения
—
Мир дому сему и живущим в нем!..
С преддверием честной Масленицы поздравляю, сударыня Дарья Сергевна.
А меж тем домишко у него сгорел, жена
с ребятишками пошла по
миру и, схоронив детей, сама померла в одночасье…
«Славу
мира возлюбил, — говорили про него строгие поборники старообрядства, — возлагает он надежду на князи и на сыны человеческие, в них же несть спасения, водится
с ними из-за почестей и ради того небрежет о хранении отеческих преданий».
— Нас этим не напугаешь, не больно боимся. И никто
с нами ничего не может сделать, потому что мы артель,
мир то есть означаем. Ты понимай, что такое
мир означает! — изо всей мочи кричал тот же бурлак, а другие вторили, пересыпая речи крупною бранью.
Долго, до самой полночи ходил он по комнате, думал и сто раз передумывал насчет тюленя. «Ну что ж, — решил он наконец, — ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться не из чего — не по
миру же, в самом деле, пойду!.. Барышу наклад родной брат, то один, то другой на тебя поглядит… Бог даст, поправимся, а все-таки надо скорей
с тюленем развязаться!..»
— Ай вай
мир!.. Да это зе никак невозможно!.. Да это зе ни на цто не похозе! — резким гортанным голосом, судорожно кашляя и тоже колотя в дверь рукой
с другой стороны, кричал какой-то жидок. А за ним подняли «гевалт» и другие сыны Авраама, ровно сельди в бочонке набитые в соседнем номере.
— Что ж? — покачав печально головою, сказала Манефа. — Не раз я тебе говорила втайне — воли
с тебя не снимаю… Втайне!.. Нет, не то я хотела сказать — из любви к тебе, какой и понять ты не можешь, буду, пожалуй, и на разлуку согласна… Иди… Но тогда уж нам
с тобой в здешнем
мире не видеться…
А когда и его отуманила мирская слава, когда и он охладел к святоотеческой вере и поступил на неправду в торговых делах, тогда хоть и
с самыми великими людьми
мира сего водился, но исчез, яко дым, и богатства его, как песок, бурей вздымаемый, рассеялись…
— Матушка, да разве нет пользы древлему благочестию от того, что почтенные наши люди
с сильными
мира знаются?.. — возразил Петр Степаныч. — Сами же вы не раз мне говаривали, что христианство ими от многих бед охраняется…
Распахнулась там занавеска… «Проснулась, встает моя дорогая… — думает Петр Степаныч. — Спроважу Ермила, к ней пойду… Пущай их там постригают!.. А мы?.. Насладимся любовью и все в
мире забудем. Пускай их в часовне поют! Мы
с нею в блаженстве утонем… Какая ножка у нее, какая…»
Много стало ноне грамотных, да что-то мало сытых из них видится, и ему, пожалуй, придется
с грамотой век свой по
миру бродить».
Когда Герасим разошелся
с последователями «Петрова крещения» и решился прекратить напрасные искания правой веры, захотелось ему возвратиться в покинутый
мир.
Не то на деле вышло: черствое сердце сурового отреченника от людей и от
мира дрогнуло при виде братней нищеты и болезненно заныло жалостью. В напыщенной духовною гордыней душе промелькнуло: «Не напрасно ли я пятнадцать годов провел в странстве? Не лучше ли бы провести эти годы на пользу ближних, не бегая
мира, не проклиная сует его?..» И жалким сумасбродством вдруг показалась ему созерцательная жизнь отшельника…
С детства ни разу не плакивал Герасим, теперь слезы просочились из глаз.
И
с того часа он ровно переродился, стало у него на душе легко и радостно. Тут впервые понял он, что значат слова любимого ученика Христова: «Бог любы есть». «Вот она где истина-то, — подумал Герасим, — вот она где правая-то вера, а в странстве да в отреченье от людей и от
мира навряд ли есть спасенье… Вздор один, ложь. А кто отец лжи?.. Дьявол. Он это все выдумал ради обольщенья людей… А они сдуру-то верят ему, врагу Божию!..»
«Ну пущай, — говорил он шедшему рядом
с ним десятнику, — пущай Абрамка не пьет, а не пьет оттого, что пить доселе было не на что, а этот скаред, сквалыга, этот распроклятой отчего не пьет?» То же говорил староста и на лужайке мир-народу, разливая по стаканам новое ведерко, и мудрый мир-народ единогласно порешил, что оба Чубаловы, и тот и другой, дураки.
Прослышав, что мужики хотят опивать чубаловский приезд, она
с жадным нетерпеньем ждала, когда соберется мир-народ на заветной лужайке и Герасим Чубалов станет рассказывать про свои похожденья.
— Вина
миру пропоено на двести на десять целковых… здешнему старосте две синеньких — десять рублев… писарю сотня… голове пятьдесят… в правлении тридцать… окружному пятьсот… помощнику окружного да приказным пятьдесят… управляющему тысяча… палатским приказным триста… да по мелочам, на угощенья да на извозчиков приказным, секретаря в баню возил, соборному попу на ряску купил — отец секретарю-то, — секретарше шаль, всего двести пятьдесят; итого, значит, две
с половиной тысячи.
Говорили Чубаловы
с тем,
с другим мужиком порознь, говорили и
с двумя,
с тремя зарáз, и все соглашались, что хотят из деревни их согнать не по-Божески, что это будет и перед Богом грех, и перед добрыми людьми зазорно, но только что мир-народ в кучу сберется, иные речи от тех же самых мужиков зачнутся: «Вон из деревни!
И дело
с концом…» Такова правда в пресловутой русской общине, такова справедливость у этого мир-народа, что исстари крепкими стопами на ведерках водки стоит…
Да что об этом толковать — теперь у нас своя земелька,
миру кланяться нé пошто, горлодеров да коштанов ни вином, ни чем иным уважать не станем, круговая порука до нас не касается, и во всем нашем добре мы сами себе хозяева; никакое мирское начальство
с нас теперь шиша не возьмет.
— А знаешь ли, как горька и тяжела, как полна скорбей и лишений жизнь Божия человека? — сказала Варенька. — Тесный путь, тернистый путь избираешь ты… Совладаешь ли
с собой, устоишь ли против козней врага?.. А ведь он ополчится на тебя всей силой, только бы сбить тебя
с пути праведных, только бы увлечь в подвластный ему
мир, исполненный грехов и суеты…
— Чего ж тебе еще, глупенькая? — подхватила Матренушка. — Целуй ручку, благодари барыню-то, да и пойдем, я тебе местечко укажу. А к дяде и не думай ходить — вот что. Живи
с Божьими людьми; в
миру нечего тебе делать. Здесь будет тебе хорошо, никто над тобой ни ломаться, ни надругаться не станет, битья ни от кого не примешь, брани да попреков не услышишь, будешь слезы лить да не от лиха, а ради души спасенья.
— Бог-от лучше нас
с тобой знает, Мемнонушка, как надо
миром управлять, в кое время послать дождик, в кое жар, зной и засуху, — заметил Пахом. — Не след бы тебе на небесную волю жалиться.
Такой ребенок был
миру тягота, ни в работники взять, ни в солдаты отдать, одна маята
с ним.
Много раз говаривала ей Марья Ивановна, говорила и Варенька, что, вступая на путь Божий, должно отречься от
мира, от отца
с матерью, ото всего рода, племени.
Ехал он
с подошвы Арарата,
с верховьев Евфрата, из тех мест, где при начале
мира был насажден Богом земной рай и где, по верованьям людей Божьих, он вновь откроется для блаженного пребывания святых-праведных, для вечного служения их Богу и агнцу.
— Никак вы
с ума сошли, Никита Федорыч! — вскочив со стула, вскричал Марко Данилыч. — По
миру нас хотите пустить?.. Ограбить?.. И себя разорите и нас всех!.. Хорошее ли дело
с ближними так поступать?
— Какой он добрый, какой славный человек! — воскликнула Марфа Михайловна. — Вот и нам сколько добра сделал он, когда Сергей Андреич пустился было в казенные подряды; из беды нас вызволил. Тогда еще внове была я здесь, только что приехала из Сибири, хорошенько и не понимала, какое добро он нам делает… А теперь каждый день Бога молю за него. Без него идти бы нам
с детками по
миру. Добрый он человек.
И потом стала говорить, что вот идет посол от закавказских братьев. Наставит он на всяко благо. Забудем скорби и печали, скоро настанет блаженный день света и славы.
С любовью и упованьем станем ждать посланника. Что ни повелит, все творите, что ни возвестит, всему верьте. Блюдитесь житейской суеты, ежечасно боритесь со злым, боритесь
с лукавым князем
мира сего, являйте друг ко другу любовь, и благодать пребудет
с вами.
— Жили мы, жили
с тобой, подружились, съединились душами, — со страстным увлеченьем, тоскливым голосом продолжала речи свои Варенька. — И вдруг ничего как не бывало!.. Станем мы по тебе тосковать, будем сокрушаться, а ты?.. Забудешь и нас, и святую сионскую горницу… Все забудешь… Опять погрязнешь в суете, погрузишься в
мир страстей и утех… И, горючьми слезами обливаючись, будем мы поминать тебя.
— Теперь она ни
с кем не говорит, — после короткого молчанья продолжала Варенька. — Сидит взаперти, плачет, тоскует, жалуется, что ее обманули, уверив, что достигла она совершенного ведения, а всей тайны не открыли. Сильно в ней сомненье…
Мир влечет ее. Устоит ли она против прельщений его?
— Конечно, пока жив отец, его нельзя совсем покинуть. А ежели что случится
с ним, место тебе здесь либо у меня в Фатьянке, — сказала Марья Ивановна. — Ты ведь от
мира отрешенная… Не жить тебе в нем.
Не помнишь разве, что ты обещала Богу забыть отца, род и племя, весь
мир с суетой его, — строго, дрожащим от волнения голосом заговорила Марья Ивановна.
— В греховную ли пучину внешнего
мира ты бесповоротно стремишься иль пребудешь до конца в стаде избранных? — настойчиво спрашивала Марья Ивановна. — Пребудешь ли верною Богородице, своей поручительнице, или, внимая наущеньям лукавого, отринешь чашу благодати и вечной радости? Уйдешь в
мир или
с нами останешься?
— Ждали Божьи люди
с нетерпеньем последнего дня
мира сего…
Неточные совпадения
Он слушал Ленского
с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил //
С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Быть может, он для блага
мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла
с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Татьяна
с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся
мир иной.
Он верил, что душа родная // Соединиться
с ним должна, // Что, безотрадно изнывая, // Его вседневно ждет она; // Он верил, что друзья готовы // За честь его приять оковы // И что не дрогнет их рука // Разбить сосуд клеветника; // Что есть избранные судьбами, // Людей священные друзья; // Что их бессмертная семья // Неотразимыми лучами // Когда-нибудь нас озарит // И
мир блаженством одарит.