Неточные совпадения
Шестнадцати лет еще не
было Дуне, когда воротилась она из обители, а досужие свахи то́тчас одна за другой стали подъезжать к Марку Данилычу — дом богатый, невеста одна дочь у отца, — кому не охота Дунюшку в жены себе взять. Сунулись
было свахи с купеческими
сыновьями из того городка, где жили Смолокуровы, но всем отказ, как шест,
был готов.
Сына городского головы сватали — и тому тот же ответ.
Преисполнен
был дом благочестия, а вот какому блудному
сыну достался он!
Подряд, по всем расчетам, должен
был озолотить старика, — делать нечего, свез
сына в Москву, не слушая ни вопля жены, ни проклятий матери.
Сыновьями не благословил Бог Зиновья Алексеича, не
было у него по делам родного, кровного помощника, на кого бы он мог, как на самого себя, во всем положиться.
Были у него
сын да дочь — красные дети.
Как родного
сына, холила и лелеяла «Микитушку» Татьяна Андревна, за всем у него приглядывала, обо всем печаловалась, каждый день от него допытывалась: где
был вчера, что делал, кого видел, ходил ли в субботу в баню, в воскресенье за часы на Рогожское аль к кому из знакомых в моленну, не оскоромился ль грехом в середу аль в пятницу, не воруют ли у него на квартире сахар, не подменивают ли в портомойне белье, не надо ль чего заштопать, нет ли прорешки на шубе аль на другой одеже какой.
А старая ханша свое продолжает: «Верно я знаю,
сын мой любезный, что на другой день джу́мы, вечером поздно,
будет у ней в гостях собака-гяур, ее полюбовник.
Будут там
петь и играть, и позорить тебя,
сын мой любезный, грозный хан для неверных, милосердный царь ко всем, чтущим Аллаха и его святого пророка».
Никита Федорыч с Морковниковым едва отыскали порожний столик, — общая зала
была полным-полнехонька. За всеми столами ужинали молодые купчики и приказчики. Особенно армян много
было. Сладострастные
сыны Арарата уселись поближе к помосту, где
пели и танцевали смазливые дщери остзейцев. За одним столиком сидели сибиряки, перед ними стояло с полдюжины порожних белоголовых бутылок, а на других столах более виднелись скромные бутылки с пивом местного завода Барбатенки. Очищенная всюду стояла.
«А ежели разлюбила?.. Прямо спрошу у нее, как только увижусь… не по ответу — а по лицу правду узнаю. На словах она не признается — такой уж нрав… Из гордости слова не вымолвит, побоится, не сочли б ее легкоумной, не назвали бы ветреницей… Смолчит, все на душе затаит… Сторонние про сватовство знают. Если Митеньке сказано, отчего и другим
было не сказать?.. Хоть бы этому Смолокурову?.. Давний приятель Зиновью Алексеичу… Нет ли
сына у него?..»
Хоть рань
была еще на дворе, но коренастый, седовласый Сурмин и пятеро
сыновей его, с бочарными теслами в руках, дружно работали, набивая обручи на рассохшиеся кадки.
Икону ли написать, поветшалую ли поновить, кацею аль другую медную вещь
спаять, книгу переплесть, стенные часы починить, а по надобности и новые собрать, самовар вылудить, стекла вставить, резьбу по дереву вырезать и даже позолотить ее, постолярничать, башмаки, коты, черевики поправить — на все горазды
были и сам Ермил, и
сыновья его.
— Милости просим, милости просим! Хоть всю осень гости́, хоть зимы прихвати —
будем радехоньки, — говорил Сурмин вылезавшему из тележки Самоквасову. — Андрей, — обратился он к старшему
сыну, — вели своей хозяйке светелку для гостя прибрать, а Наталье молви, самовар бы ставила да чай в мастерской собрала бы. Милости просим, Петр Степаныч, пожалуйте, ваше степенство, а ты, Сережа, тащи в светелку чемодан, — приказывал другому
сыну Ермило Матвеич.
Было у Силы Петровича трое
сынов, двое больших, Иван да Абрам, третий подросток, материн бáловник Гаранюшка.
Летом, в Петровки, в воскресный день у колодца, что вырыт
был супротив дома чубаловского, сидел подгорюнясь середний
сын Силы Петровича — Абрам.
Учил ты меня, родной, уму-разуму, бивал чем ни попало, а сам приговаривал: вот тебе, неразумный
сын, ежели не образумишься,
будешь даром небо коптить,
будешь таскаться под оконьем!..
Конечно, ежели поможет ему Господь всех на ноги поставить — работников
будет у него вдоволь, пять
сынов, все погодки…
— Купец у нас тут
есть в городу, Смолокуров Марко Данилыч, — усмехнулась на затейный ответ своего любимчика Пелагея. — На него по нашей деревне все прядут. Богатеющий. Вишь, куда захотел! — гладя по головке
сына, обратилась она к нему. — Губа-то у тебя, видно, не дура.
— Работай хорошенько, Гаврилушка, да смотри не балуй, по времени
будешь таким же богачом, как и Марко Данилыч, — промолвил Герасим и спросил Пелагею про третьего
сына.
По ревизским сказкам и по волостным спискам семейство Силы Чубалова значилось в четверниках; отец из годов еще не вышел, а
было у него два взрослых
сына да третий подросток, шестнадцати лет.
Третий
сын Харламушка
был любимцем его.
Когда еще
была в ходу по большим и малым городам третья гильдия, куда, внося небольшой годовой взнос, можно
было записываться с
сыновьями, внуками, братьями и племянниками и тем избавляться всем до единого от рекрутства, повсеместно, особенно по маленьким городкам, много
было купцов, сроду ничем не торговавших.
Становился Алеша Мокеев перед Аннушкой Мутовкиной.
Была та Аннушка девица смиренная, разумная, из себя красавица писаная, одна беда — бедна
была, в сиротстве жила. Не живать сизу́ орлу во долинушке, не видать Алеше Мокееву хозяйкой бедную Аннушку. Не пошлет сватовьев спесивый Мокей к убогой вдове Аграфене Мутовкиной, не посватает он за
сына ее дочери бесприданницы, в Аграфенином дворе ворота тесны, а мужик богатый, что бык рогатый, в тес́ны ворота не влезет.
Церковный староста после обедни зазвал к себе служивого ильинской нови
поесть, ильинской баранины покушать, ильинского сота отведать, на ильинской соломке — деревенской перинке — после обеда поспать-подремать. Служивый поблагодарил и хотел
было взвалить котому́ на старые плечи, но староста того не допустил,
сыну велел солдатское добро домой отнести.
— Тяжела служба-то ваша солдатская? — утирая рукавом слезы, умильно промолвила старостиха. У нее старший
сын пять годов, как в солдаты пошел, и два года не
было о нем ни слуху ни духу.
Два
сына Александра Федорыча тоже дома воспитывались — целый флигель наполнен
был их гувернерами и разного рода учителями, от высшей математики до верховой езды и фехтованья.
Петербургские вельможные друзья в благодарность за резвых рысаков предлагали Луповицкому выхлопотать его
сыновьям звание пажей, но Александр Федорыч, до поездки в Петербург сильно тосковавший, что, не
будучи генерал-лейтенантом, не может отдать детей в пажеский корпус, и слышать теперь о том не хотел.
И
сыновья и племянница хоть и проводили все почти время с гувернерами и учительницами, но после, начитавшись сначала «Четьи-миней» и «Патериков» об умерщвлении плоти угодниками, а потом мистических книг, незаметно для самих себя вошли в «тайну сокровенную». Старший остался холостым, а меньшой женился на одной бедной барышне, участнице «духовного союза» Татариновой. Звали ее Варварой Петровной, у них
была дочь, но ходили слухи, что она
была им не родная, а приемыш либо подкидыш.
Припадем коленами на мать сыру землю,
Пролием мы слезы, как быстрые реки,
Воздохнем в печали к создателю света:
«Боже ты наш, Боже, Боже отец наших,
Услыши ты, Боже, сию ти молитву,
Сию ти молитву, как блудного
сына,
Приклони ты ухо к сердечному стону,
Прими ты к престолу текущие слезы,
Пожалей, создатель, бедное созданье,
Предели нас, Боже, к избранному стаду,
Запиши, родитель, в животную книгу,
Огради нас, бедных, своею оградой,
Приди в наши души с небесной отрадой,
Всех поставь нас, Боже,
Здесь на крепком камне,
Чтоб мы
были крепки во время печали...
У пламя вы, други, стойте, не озябьте,
Надо утешати батюшку родного,
Агнца дорогого,
сына всеблагого,
Авось наш Спаситель до нас умилится,
В наших сокрушенных сердцах изволит явиться,
С нами вместе
будет, покажет все лести,
Наших сил не станет тайну всю познати,
Надо крепким быти и всегда молиться,
Тогда и злодей от нас удалится.
Было у князя пять
сыновей, но все они изгибли в смутное время московской разрухи.
Скажу вам, возлюбленные, не свои речи, не слова человеческие, поведаю, что сам Бог говорит: «В последние дни излию от духа моего на всякую плоть, и
будут пророчествовать
сыны ваши и дочери ваши, и юноши ваши видения узрят, и старцы ваши сония увидят, и на рабов моих и на рабынь моих излию от духа моего, и
будут пророчествовать…
Да не в меру
был горяч — и ушел туда, где ловят соболей, а следом за ним и двое взрослых
сыновей за ним туда же пошло.
Молодая девушка, редкой красоты, с зажженной лучиной в руке, встретила Дарью Сергевну и проводила ее в избу. То
была первая миршéнская красавица, сердечная зазноба удалого молодца, отецкого
сына Алеши Мокеева, старшая дочка убогой вдовы Аграфены Мутовкиной.
— Ох, сударыня!.. Велико наше несчастье!.. — со слезами сказала Аграфена Ивановна. — Такое несчастье выпало нам, что горше его на свете, кажется, нет. Двадцать годов теперь уж прошло, как хизнул наш богатый дом. Хозяина да двух
сынов работников: одному
было двадцать, другому девятнадцать лет — женить
было обоих сбирались — по царскому указу на поселенье в Сибирь сослали.
— Ведь
сын по отцу — значит, дураков
сын и сам дурак
будет…
Будь он
сын церкви,
будь обрядовый разногласник, как все ваши,
будь жид, татарин, даже хлыст, он все-таки человек, все-таки душа в нем от единого.
Железная скелетная рука Полифема,
сына Посидонова, коснулась и нашего тихого от суеты мирской убежища и грозит тем, что
было со спутниками Одиссея в пещере Циклоповой.
То
есть не самому мне, а большему
сыну моему, Алексею.
Ежели я видал от него большие милости, так они
были деланы
сыну моему за его усердие.
—
Был у меня
сын Алексей, — после недолгого молчанья продолжал Лохматый.
Послал я тогда большого
сына в работу к Патапу Максимычу, и возлюбил его Патап Максимыч паче всякой меры, деньгами пожаловал, так что мы и токарню новую поставили, и животиной обзавелись, только уж такой спорыньи по хозяйству, как прежде
была, у меня не стало.
Не на кого
было всем делом положиться, большой
сын на стороне в работе, Саввушка еще не доспел, однако ж и его я послал ложкарить — ловкий ложкарь из нашего мальца вышел.
О
сыне своем, о Захарушке, заботы не имей, теперь он на руках у Дарьи Сергевны, а
будет у Груни, как ей станет посвободней и ежели Дарья Сергевна хозяйкой в доме останется.