В семь лет злоречие кумушек стихло и позабылось давно, теперь же, когда христовой невесте стало уж под сорок и прежняя красота
сошла с лица, новые сплетки заводить даже благородной вдовице Ольге Панфиловне было не с руки, пожалуй, еще никто не поверит, пожалуй, еще насмеется кто-нибудь в глаза вестовщице.
Неточные совпадения
Мрачно
ходил Марко Данилыч по комнате, долго о чем-то раздумывал… Дуня вошла. Думчивая такая, цвет
с лица будто сбежал. Каждый день подолгу видается она
с Аграфеной Петровной, но нет того, о ком юные думы, неясные, не понятые еще ею вполне тревожные помышленья. Ровно волной его смыло, ровно ветром снесло. «Вот уж неделя, как нет», — думает Дуня… Думает, передумывает и совсем теряется в напрасных догадках.
Еще половины песни не пропели, как началось «раденье». Стали
ходить в кругах друг зá другом мужчины по солнцу, женщины против.
Ходили, прискакивая на каждом шагу, сильно топая ногами, размахивая пальмами и платками.
С каждой минутой скаканье и беганье становилось быстрей, а пение громче и громче. Струится пот по распаленным
лицам, горят и блуждают глаза, груди у всех тяжело подымаются, все задыхаются. А песня все громче да громче, бег все быстрей и быстрей. Переходит напев в самый скорый. Поют люди Божьи...
А тоска так и разливается по бледному
лицу ее. Так и гложет у ней сердце… То отец мерещится, то Самоквасов не
сходит с ума. Уйти хочется, одной остаться, но Варенька ни на шаг от нее.
Хлебнула Аграфена Петровна холодной воды и нежданно спрыснула Дуню. Восторженность прекратилась, но корчи тела и судороги на
лице усилились еще больше. Аграфена Петровна, придерживаясь старорусского врачевания, покрыла
лицо Дуни большим платком. Не
прошло и четверти часа, как она очнулась и, слабая, изнеможенная, приподнявшись
с постели, спросила Аграфену Петровну...
А у самого сердце так и кипит, встал он и
ходит, как зверь в узенькой клетке.
Лицо горит, глаза полымем пышут, порывается он
пройти в общую залу и там положить конец разговорам Лохматова, но сам ни
с места. Большого скандала боится.
Улыбка внезапно
сошла с лица Александры Петровны, лоб нахмурился. Опять быстро, с настойчивым выражением зашевелились губы, и вдруг опять улыбка — шаловливая и насмешливая. Вот покачала головой медленно и отрицательно. «Может быть, это про меня?» — робко подумал Ромашов. Чем-то тихим, чистым, беспечно-спокойным веяло на него от этой молодой женщины, которую он рассматривал теперь, точно нарисованную на какой-то живой, милой, давно знакомой картине. «Шурочка!» — прошептал Ромашов нежно.
— С большим удовольствием сделаю эту милость; но сколько же вы, однако, предполагаете, чтоб
сошло с лица на этот обед? — присовокупил Виссарион, любивший в каждом деле решать прежде всего денежный вопрос.
Балалайкин был одет щегольски и смотрел почти прилично. Даже Иван Тимофеич его похвалил, сказавши: ну вот, ты теперь себя оправдал! А невеста, прежде чем сесть за обед, повела его в будуар и показала шелковый голубой халат и расшитые золотом торжковские туфли, сказав: это — вам! Понятно, что после этого веселое выражение не
сходило с лица Балалайкина.
Неточные совпадения
Одна из них нарочно
прошла мимо его, чтобы дать ему это заметить, и даже задела блондинку довольно небрежно толстым руло своего платья, а шарфом, который порхал вокруг плеч ее, распорядилась так, что он махнул концом своим ее по самому
лицу; в то же самое время позади его из одних дамских уст изнеслось вместе
с запахом фиалок довольно колкое и язвительное замечание.
С раннего утра до позднего вечера, не уставая ни душевными, ни телесными силами, писал он, погрязнув весь в канцелярские бумаги, не
ходил домой, спал в канцелярских комнатах на столах, обедал подчас
с сторожами и при всем том умел сохранить опрятность, порядочно одеться, сообщить
лицу приятное выражение и даже что-то благородное в движениях.
Так бывает на
лицах чиновников во время осмотра приехавшим начальником вверенных управлению их мест: после того как уже первый страх
прошел, они увидели, что многое ему нравится, и он сам изволил наконец пошутить, то есть произнести
с приятною усмешкой несколько слов.
Под окном, в толпе народа, стоял Грушницкий, прижав
лицо к стеклу и не спуская глаз
с своей богини; она,
проходя мимо, едва приметно кивнула ему головой.
Григорий Александрович наряжал ее, как куколку, холил и лелеял; и она у нас так похорошела, что чудо;
с лица и
с рук
сошел загар, румянец разыгрался на щеках…