Неточные совпадения
С Потемкиным Поташов сроду не видался, а
был в дружеской переписке и в безграмотных
письмах своих «братцем» его называл.
— Его-то… А племянник мне-ка по хозяйке
будет, — добродушно ответил за него Карп Егоров. — Софронкой звать, Бориса Моркелыча знаешь?.. Сынок ему… Он у нас грамотей,
письма даже писать маракует. Вот у Василья Фадеича, у твоего приказчика, в книге за всех расписывается, которы в путине заборы забирали.
— Нового ничего нет, — ответил Доронин. — Что вечор говорил, то и седни скажу:
буду ждать
письма от Меркулова.
Совсем к отвалу баржи
были готовы, как новое
письмо от Доронина получил горемычный Меркулов. Пишет, что цены ему кажутся очень уж низки и потому хоть и
есть в виду покупатель и весь груз берет без остатка, но сам Доронин без хозяйского
письма решиться не может, потому и просит отвечать поскорей, как ему поступать.
Письмо еще не
было послано, как к Царицыну с Верху прибежал буксирный пароход.
— Этот Корней с
письмом ко мне от Смолокурова приехал, — шепотом продолжал Володеров. — Вот оно, прочитайте, ежели угодно, — прибавил он, кладя
письмо на стол. — У Марка Данилыча где-то там на Низу баржа с тюленем осталась и должна идти к Макарью. А как у Макарья цены стали самые низкие, как
есть в убыток, по рублю да по рублю с гривной, так он и просит меня остановить его баржу, ежели пойдет мимо Царицына, а Корнею велел плыть ниже, до самой Бирючьей Косы, остановил бы ту баржу, где встретится.
— Вот
письмо, извольте прочесть, — сказал Лука Данилыч. Меркулов стал читать. Побледнел, как прочел слова Марка Данилыча: «А так как предвидится на будущей неделе, что цена еще понизится, то ничего больше делать не остается, как всего тюленя хоть в воду бросать, потому что не
будет стоить и хранить его…»
И, разорвав приготовленное
письмо, стал писать другое. Извещал он Зиновья Алексеича, что отправляется с баржами из Царицына, и просил его поторопиться продажей, по какой бы цене ни
было.
Рад он
был. Не серым волком, а сизым голубком поглядел на Корнея Прожженного, садиться просил его, приветные слова говорил. Эстафете все едино — два ли, три ли
письма везти. Значит, без малого сорок рублей почтмейстеру перепало.
— Как же мне
быть? — молвил Корней, вынимая
письмо. — Мне бы надо
было еще словечка два приписать хозяину.
Когда в Царицыне Меркулов писал
письма, он, от бессонной ночи и душевного волненья, написавши адрес Веденеева: «На Гребновскую пристань», бессознательно поставил его и на
письме к Зиновью Алексеичу. Из этого путаница вышла. Хорошо еще, что Веденеев
был у Макарья, а то бы
письмо к Доронину так и завалялось в почтовой конторе.
Назад даже попятился от удивленья Зиновий Алексеич. Два рубля шесть гривен!.. Мелькнули у него на уме смолокуровские слова, что Дмитрий Петрович ради потехи любит пустые слухи распускать, но из
письма Меркулова видно, что они меж собой дружны, стало
быть, не станут друг дружку обманывать.
— То-то и
есть, — молвил Дмитрий Петрович. — Намедни на том же тюлене хотели Марка Данилыча провести… Я его тогда выручил, в нашем Рыбном трактире при всех показал ему
письмо из Петербурга… Оно со мной.
— За
письмом надо
будет вам самим съездить в почтову контору, а не то дайте ваш паспорт, я за вас получу. Без того не выдадут, — сказал Веденеев.
Только что ушли Марко Данилыч с Дуней от Дорониных, воротился с почты Дмитрий Петрович. Прочитали
письмо меркуловское и разочли, что ему надо
быть дня через три, через четыре. Такой срок Лизавете Зиновьевне показался чересчур длинным, и навернулись у ней на глазах слезы. Заметил это отец и шутливо спросил...
А он ведь получил уж
письмо из Царицына,
был, конечно, у Дорониных, виделся с Лизой, знает, здорова ли она, если еще больше чего-нибудь не знает…
— Ты-то откуда? По твоему
письму к воскресенью надобно
было тебя ждать… А ты вон какой прыткий! — не слушая Меркулова, говорил Веденеев и снова принялся обнимать и целовать приятеля…
— Кто сказал? — молвил ему в ответ Веденеев. — Первый сказал мне Зиновей Алексеич, потом Татьяна Андревна, потом сама Лизавета Зиновьевна, и… Я ведь с ними еще до
письма твоего познакомился. В лодке катались, рыбачили… Сегодня в театре вместе
были… Ну молодец же ты, Никита Сокровенный!.. Сумел невесту сыскать!.. Это Бог тебе за доброту… Право!
—
Есть у меня икона хорошá Марка-то Евангелиста, — сказал он. — Редкостная. За рублевскую выдавать не стану, а больно хороша. Московских старых
писем. Годов сот четырех разве что без маленького.
— У меня тоже не из худых ангела моего икона
есть. Только много помоложе
будет. Баронских
писем.
— Неужто со львом? — усмехнулся Чубалов. — Сказывают тебе, что икона старых московских
писем. Как же ей со львом-то
быть?..
Есть, правда, у меня Евдокея, икона хорошая, да молода — поморского
письма, на заказ писана.
Быстро сорвал печать Марко Данилыч и стал читать
письмо. Из Астрахани оно
было, от Прожженного.
На другой день после «привода» Дуни ей отвели особую от Вареньки комнату. В то же время привезли к Луповицким почту из города. Между
письмами было и к Дуне от Марка Данилыча. Послано оно из Казани.
Было в нем писано...
Из
писем к Николаю Александрычу одно всех порадовало. Прислано
было оно из Тифлиса племянником Варвары Петровны Егором Сергеичем Денисовым. Ездил он за Кавказ по какому-то казенному поручению. Вот что писал он между прочим...
— Да вам бы, почтеннейший Дмитрий Петрович, ей-Богу, не грешно
было по-дружески со мной обойтись, — мягко и вкрадчиво заговорил Смолокуров. — Хоть попомнили бы, как мы с вами в прошлом году дружелюбно жили здесь, у Макарья. Опять же ввек не забуду я вашей милости, как вы меня от больших убытков избавили, — помните, показали в Рыбном трактире
письмо из Петербурга. Завсегда помню выше благодеяние и во всякое время желаю заслужить…
— Каждая по-своему распорядилась, — отвечал Патап Максимыч. — Сестрица моя любезная три дома в городу-то построила, ни одного не трогает, ни ломать, ни продавать не хочет. Ловкая старица. Много такого знает, чего никто не знает. Из Питера да из Москвы в месяц раза по два к ней
письма приходят.
Есть у нее что-нибудь на уме, коли не продает строенья. А покупатели
есть, выгодные цены дают, а она и слышать не хочет. Что-нибудь смекает. Она ведь лишнего шага не ступит, лишнего слова не скажет. Хитрая!
— В гости приехал, — с улыбкой промолвил Чапурин. — Груня у меня
была, когда получила ваше
письмо. Крестины мы справляли, внучка Господь мне даровал. Вы Ивана Григорьича звали, а ему никак невозможно. Заместо его я и поехал. Выхожу — гость незваный, авось не
буду хуже татарина.
— Уехала? По
письму, должно
быть.
Письмо к ней недавно
было послано от домашних с эстафетой. Отец у нее при смерти, — молвила Аграфена Петровна.
Когда собравшиеся в дорогу сидели за прощальной трапезой, привезли почту. Николай Александрович новое
письмо от Денисова получил. Писал тот, что его опять задержали дела и что приедет он в Луповицы не раньше как через неделю после Успенья, зато прогостит недели три, а может, и месяц. Все
были рады, а кормщик обещал, только что приедет он, повестить о том всех Божьих людей. И за то
были ему благодарны.
Отцовское
письмо такое
было ласковое, такое тоскливое… И жаль стало Дуне старика, положившего в нее душу свою. Одинокий, в тоске, в печалях, в заботах,
быть может, больной!.. И никто ему не молвит приветного слова! Один, как перст, один-одинешенек…
А если Марья Ивановна да не скоро сберется в дорогу, если по моему
письму тятенька не тотчас приедет за мной — что тогда
буду я делать?
— Да отчего ж все это? — настойчиво спрашивал Николай Александрыч. — Так внезапно, так неожиданно!..
Есть же какая-нибудь причина.
Писем не получала ли?
Поликарп Андреич вдвоем остался с отцом Прохором. Долго рассуждали они, как
быть с Дуней. Наконец решили так: только что исправит она свои покупки, отправить ее к отцу с Акулиной Егоровной, а меж тем послать
письмо к Марку Данилычу и отписать, где теперь она находится и в какой день намерена в дорогу выехать.
Решено
было ехать на другой же день, а между тем и Сивков и Дуня
письма к Марку Данилычу написали, ни одним словом, однако, не поминая о пожаре в Перигорове.
А письмо-то писано
было года полтора перед тем. Дуня называла в нем Аграфену Петровну самым дорогим, самым сердечным другом своим и говорила, что, кроме ее, нет у нее никого близкого.
А то
было и к Марье Ивановне и к тебе батюшка Патап Максимыч
письма с эстафетой послал, прося, чтобы везли тебя скорее, успеть бы тебе увидать родителя в живых и последнее благословение его получить.
— И ее у меня же выменял. Она баронских
писем, совсем почти фряжская. Эта много
будет попростее, чем икона вашего ангела, и помоложе, — сказал Герасим Силыч.
На вещах
было положено
письмо.
Через день после того, как ты скрылась,
была получена эстафета с
письмом ко мне.
— Какие тут благодарности?.. Что между нами за счеты? — вскликнул Патап Максимыч. — Доброй волей, без твоей просьбы привелось мне взять попеченье о тебе и делах твоих… На то
была воля Божья. Так я рассуждаю. Какие ж тут благодарности? А, кстати, оренбургский татарин
письмо прислал.
Только что вошла Дуня в отцовский дом,
письма ей подали. Они только что получены
были Герасимом Силычем, и он, с часу на час ожидая хозяйку, удержал их у себя. Оба
письма были из Луповиц: одно от отца Прохора, другое от Вареньки.
Премного радуюсь, что от вас не
было никаких
писем или посылок ни к господам Луповицким, ни к Марье Ивановне и ни к кому из открывшихся ныне фармазонов.
Мокей Данилыч, совсем
было перезабывший родной язык, написал Патапу Максимычу
письмо какими-то каракульками, наполовину русскими, наполовину татарскими.
— Нет, не могу, — сказал Мокей Данилыч. — Двадцать лет — многое время, что мы не видались с ней. Я, как вам известно,
был в бусурманском плену. Ни
письма какого из дому и ни весточки какой-нибудь я не получивал. Мудрено ли в таком случае не узнать самых близких в прежние годы людей? Сами посудите, Патап Максимыч.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим
письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных
письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Он оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой то грустной, то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят //
Письмо: князь N покорно просит // Его на вечер. «Боже! к ней!.. // О,
буду,
буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним? в каком он странном сне! // Что шевельнулось в глубине // Души холодной и ленивой? // Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит //
Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас
была // Так равнодушна, так смела?
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна в тишине лесов // Одна с опасной книгой бродит, // Она в ней ищет и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает и, себе присвоя // Чужой восторг, чужую грусть, // В забвенье шепчет наизусть //
Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни
был он, // Уж верно
был не Грандисон.