Неточные совпадения
Стоило ей словечко промолвить
за кого из провинившихся домочадцев, тотчас гнев на милость сменялся.
— Полно-ка пустое-то городить, — молвил он, маленько помолчав. — Ну что у тебя
за сапоги?
Стоит ли из-за них грех на душу брать?.. Нет уж, брательник, неча делать, готовь спину под линьки да посиди потом недельки с две в кутузке. Что станешь делать?.. Такой уж грех приключился… А он тебя беспременно заводчиком выставит… Пожалуй еще, вспороть-то тебя вспорют да на придачу по этапу на родину пошлют. Со всякими тогда, братец, острогами дорогой-то сознакомишься.
— Пес с ними! Пущай анафема Маркушка ими подавится, — молвил Сидор. — Денег-то
за ним не сполна шесть целковых осталось, а как засадят недели на две, так по четыре только гривенника поденщину считай, значит, пять рублей шесть гривен. Один гривенник убытку понесу. Так нешто спина гривенника-то не
стоит.
—
Постой, погоди, — остановил его Смолокуров. — Завтра явись ко мне
за расценочной ведомостью, поутру, часу в девятом, а теперь сейчас на баржи… Смотри, на ярманке не загуляй; отсель прямо на караван… Да чтобы все у меня было тихо. Понял?
Посмотреть на него — загляденье: пригож лицом, хорош умом, одевается в сюртуки по-немецкому, по праздникам даже на фраки дерзает,
за что старуха бабушка клянет его, проклинает всеми святыми отцами и всеми соборами: «Забываешь-де ты, непутный, древлее благочестие, ересями прельщаешься, приемлешь противное Богу одеяние нечестивых…» Капиталец у Веденеева был кругленький: дела он вел на широкую руку и ни разу не давал оплошки; теперь у него на Гребновской караван в пять баржéй
стоял…
Видал ее Федор Меркулыч каждое лето, когда, бывало, пробудясь от послеобеденного сна, прохлаждался он, сидя
за чаем в гулянке, что
стояла вскрай его сада, рядом с садишком чеботаря.
«Пропотеет, авось хворь-то снимет», — сказала сама про себя Дарья Сергевна и, заметив, что Дуня, закрыв глаза, успокоилась, отошла тихонько от ее постели и, прочтя молитвы на сон грядущий, неслышными шагами отошла
за ширмы, где
стояла ее кровать.
Подплыв к крайней барже смолокуровского каравана, видят матери, у борта
стоит и уплетает один
за другим толстые арбузные ломти долговязый, незнакомый им человек.
Когда встревоженная выходкой Наташи Татьяна Андревна вошла к дочерям, сердце у ней так и упало. Закрыв лицо и втиснув его глубоко в подушку, Наташа лежала как пласт на диване и трепетала всем телом. От душевной ли боли, иль от едва сдерживаемых рыданий бедная девушка тряслась и всем телом дрожала, будто в сильном приступе злой лихоманки. Держа сестру руками
за распаленную голову, Лиза
стояла на коленях и тревожным шепотом просила ее успокоиться.
А было то в ночь на светлое Христово воскресенье, когда, под конец заутрени, Звезда Хорасана, потаенная христианка, первая с иереем христосовалась. Дворец сожгли, останки его истребили, деревья в садах порубили. Запустело место. А речку, что возле дворца протекала, с тех пор прозвали речкою Царицей. И до сих пор она так зовется. На Волге с одной стороны устья Царицы город Царицын
стоит, с другой — Казачья слободка, а
за ней необъятные степи, и на них кочевые кибитки калмыков.
— Да при всяких, когда до чего доведется, — отвечал трактирщик. — Самый доверенный у него человек. Горазд и Марко Данилыч любого человека
за всяко облаять, а супротив Корнея ему далеко. Такой облай, что слова не скажет путем, все бы ему с рывка. Смолокуров, сами знаете, и спесив, и чванлив, и держит себя высоко, а Корнею во всем спускает. Бывает, что Корней и самого его обругает на чем свет
стоит, а он хоть бы словечко в ответ.
Резко и бойко одна
за другой вверх по Волге выбегали баржи меркуловские. Целу путину ветер попутный им дул, и на мелях, на перекатах воды
стояло вдоволь. Рабочие на баржах были веселы, лоцманá радовались высокой воде, водоливы вёдру, все ровному ветру без порывов, без перемежек. «Святой воздух» широко́ расстилал «апостольские скатерти», и баржи летели, ровно птицы, а бурлаки либо спали, либо ели, либо тешились меж собою. Один хозяин не весел по палубе похаживал — тюлень у него с ума не сходил.
А батюшка Алексей Сампсоныч, в награду
за такую заботливость, хриплым голосом ругает приказчика на чем свет
стоит.
— Нет, уж увольте, — на своем
стоял Флор Гаврилов. — Я же… Оченно благодарны
за ваши ласки… Я уж, признаться, и чайку попил, и чем Бог послал поужинал, спать надо теперь. Пора. Наши
за Волгой давно уж спят.
Его все-таки не было видно. Думая, что сошел он вниз
за кипятком для чая, Никита Федорыч стал у перегородки. Рядом
стояло человек десять молодых парней, внимательно слушали он россказни пожилого бывалого человека. Одет он был в полушубок и рассказывал про волжские были и отжитые времена.
И на мосту, и по улицам зажигали фонари; один
за другим загорались огни и на пароходах, что стройными рядами
стояли на Оке и на Волге.
Никита Федорыч с Морковниковым едва отыскали порожний столик, — общая зала была полным-полнехонька.
За всеми столами ужинали молодые купчики и приказчики. Особенно армян много было. Сладострастные сыны Арарата уселись поближе к помосту, где пели и танцевали смазливые дщери остзейцев.
За одним столиком сидели сибиряки, перед ними
стояло с полдюжины порожних белоголовых бутылок, а на других столах более виднелись скромные бутылки с пивом местного завода Барбатенки. Очищенная всюду
стояла.
— Довольно, — ответил Феклист. — Наши-то, церковники то есть, да и староверы, которые
за матерей не больно гораздо
стоят, помирают, бывало, со смеху, а ихней статьи люди, особливо келейные, те на стены лезут, бранятся… Не икалось нешто вам, как они тогда поминки вам загибали?
А много было Феклист хлопотал, потому что думал, ежель побольше да слаще поест казанский наследник, щедрее заплатит ему
за постой.
Кончили матери «службу об усопшей». А Петр Степаныч все на том же месте в раздумье
стоит… «Сон и сень!.. Сон и сень!.. Всуе мятется всяк земнородный!.. Что это
за Филагрия?..» Никакой Филагрии до той поры он не знал. Даже имени такого не слышал, а теперь с ума оно не сходит. Черные думы вконец обуяли его…
Облокотясь на стол и припав рукою к щеке, тихими слезами плакала Пелагея Филиппьевна, когда, исправивши свои дела, воротился в избу Герасим. Трое большеньких мальчиков молча
стояли у печки, в грустном молчанье глядя на грустную мать. Четвертый забился в углу коника
за наваленный там всякого рода подранный и поломанный хлам. Младший сынок с двумя крошечными сестренками возился под лавкой. Приукутанный в грязные отрепья, грудной ребенок спал в лубочной вонючей зыбке, подвешенной к оцепу.
Женился он на круглой сироте, а брал он ее из-за Волги, из казенной деревеньки, что
стоит в «Чищи́», неподалеку от лесов керженских и чернораменских.
— Ну ладно, ладно…
За деньгами не
постою, ежель полюбятся, — самодовольно улыбаясь, молвил Марко Данилыч. — Так ты уж кстати и «минею»-то мне подбери. Как ворочусь домой, в тот же день записочку пришлю тебе, каких месяцо́в у меня не хватает.
Рядом с собором
за узким каналом
стоит громадный храм сатане.
Когда Марко Данилыч вошел в лавку к Чубалову, она была полнехонька. Кто книги читал, кто иконы разглядывал, в трех местах шел живой торг; в одном углу торговал Ермолаич, в другом Иванушка,
за прилавком сам Герасим Силыч. В сторонке, в тесную кучку столпясь,
стояло человек восемь, по-видимому, из мещан или небогатых купцов. Двое, один седой, другой борода еще не опушилась, горячо спорили от Писания, а другие внимательно прислушивались к их словам и лишь изредка выступали со своими замечаньями.
От штрафов да от пеней, от платы
за порубки и потравы, от воинского
постоя, что в такое разбойное село
за наказанье ставили, вконец обеднели миршенцы.
— Конечно, так, барышня, — отвечал Марко Данилыч. — еще сказано, что «
за сирого сам Бог на страже
стоит», да ведь мы люди земные — помышляем о земном.
На другой день начались Дунины сборы. Не осушая глаз, больше всех хлопотала угрюмая Дарья Сергевна, а ночью по целым часам
стояла перед иконами и клала поклоны
за поклонами, горячо молясь, сохранил бы Господь рабу свою, девицу Евдокию, ото всяких козней и наветов вражиих.
В степной глуши, на верховьях тихого Дона, вдали от больших дорог, городов и людных селений,
стоит село Луповицы. Село большое, но строенье плохое в нем, как зачастую бывает в степных малолесных местах, — избы маленькие, крыты соломой, печи топятся по-черному, тоже соломой, везде грязь, нечистота, далеко не то, что в зажиточном привольном Поволжье. Зато на гумнах такие скирды хлеба, каких в лесах
за Волгой и не видывали.
Погода на ту пору
стояла тихая, теплая, и обе девушки и́з саду почти не выходили, они бывали в доме только
за обедом и
за чаем.
Тут разом все вскочили. Большая часть женщин и некоторые из мужчин сели, другие стали во «святой круг». Николай Александрыч
стоял посередине, вокруг него Варенька, Катенька, горничная Серафима и три богаделенные.
За женским кругом стал мужской. Тут были Кислов и Строинский, дворецкий Сидор, Пахом, пасечник Кирилла, матрос. И блаженный Софронушка, напевая бессмыслицу и махая во все стороны пальмовой веткой, подскакал на одной ноге и стал во «святом кругу». Началось «круговое раденье».
Если нет — так что ж это
за Бог!..» И вот Дуня, еще так недавно,
стоя на молитве, говорившая в сердечном сокрушенье: «Не вниди в суд с рабой твоей», теперь гордостно и высокомерно вздумала судить Бога вышнего!..
— Они Богу молятся
за мир христианский, — заметила жена удельного головы. — Нам-то самим как молиться?.. Дело непривычное, неумелое. У нас и делá, и заботы, и все, а пуще всего не суметь нам Бога
за грехи умолить, а матушки, Христос их спаси, на том уж
стоят — молятся как следует и тем творят дело нашего спасения.
Хоть бежать, так в ту же пору Василью Борисычу. Да бежать-то некуда — горница людей полна, и все над ним весело смеются. С одной стороны держит его Никитишна, а с другой — сам Патап Максимыч
стоит, ухвативши
за плечо зятя любезного.
— Земля холодная, неродимая, к тому ж все лето туманы
стоят да холодные росы падают. На что яблоки, и те не родятся. Не раз пытался я того, другого развести, денег не жалел, а не добился ни до чего. Вот ваши места так истинно благодать Господня. Чего только нет? Ехал я сюда на пароходе, глядел на ваши береговые горы: все-то вишенье, все-то яблони да разные ягодные кусты. А у нас весь свой век просиди в лесах да не побывай на горах, ни
за что не поймешь, какова на земле Божья благодать бывает.
Поглощенная домашним хозяйством, Дарья Сергевна с утра до поздней ночи то хлопочет, бывало, об обеде да об ужине, иной раз и сама постряпает, то присматривает она
за стиркой белья, то ходит по кладовым, подвалам, погребам, приглядывая
за хозяйским добром, считает кур, гусей, индеек и уток, сидит в коровнике, пока не выдоят коров, ухаживает
за новорожденными телятами, а по вечерам и вообще в свободное от хозяйственных забот время
стоит по часам на молитве либо читает Божественное.
Кончилась трáпеза сельщины-деревенщины. Все время кругом ее
стояли наезжие гости, а хозяева угощали пирующих. Встали наконец крестьяне из-за столов, Богу помолились, хозяевам поклонились и пошли в дальний сад на широкую луговину. До позднего вечера доносились оттуда веселые песни успенских хороводов...
И пошли они в дом. А там стоном
стоят голоса: шумят, спорят
за картами, кто-то на расстроенных фортепианах разыгрывает давно забытую сонату. На обширной террасе слышатся веселые клики и радостный смех молодых людей. А в богадельне и на пасеке ровно все вымерли.
Когда вошли они в комнату, где
стоял покойник, их встретила Дарья Сергевна. Конца не было ее благодарностям
за приезд Герасима Силыча. Познакомила его с Патапом Максимычем.
Прошла она в моленную, а там наемная канонница
за негасимой свечой
стоит и псалтырь читает.