Неточные совпадения
Вот сидит он в мрачном раздумье, склонясь над столом, в светелке Манефы. Тихо, безмолвно, беззвучно. Двери настежь, и с ясным радостным смехом птичкой влетела она. Шаловлива, игрива, как рыбка, быстро она подбежала, обвила его шею руками, осияла очами, полными ясных лучей, и уста их слились. Сам
не помня себя, вскочил он, но, как сон, как виденье, исчезла она.
Всегда, сколько ни
помнила себя Лиза, жила она по добру и по правде, никогда ее сердце
не бывало причастно ни вражде, ни злой ненависти, и вдруг в ту самую минуту, что обещала ей столько счастья и радостей, лукавый дух сомненья тлетворным дыханьем возмутил ее мысли, распалил душу злобой, поработил ее и чувства, и волю, и разум.
— Фленушка! — вскрикнул Петр Степаныч, садясь возле нее и обняв дрожащей рукой стан ее. Сам
себя он
не помнил и только одно мог говорить: — Ах ты, Фленушка моя, Фленушка!..
Придя в
себя, ничего
не помнила, забыла и жениха.
— Грому на вас нет! — стоя на своей палубе, вскричал Марко Данилыч, когда тот караван длинным строем ставился вдоль по Оке. — Завладали молокососы рыбной частью! — ворчал он в досаде. — Что ни
помню себя, никогда больше такого каравана на Гребновской
не бывало…
Не дай вам Бог торгов,
не дай барышей!.. Новости затеяли заводить!.. Дуй вас горой!.. Умничать задумали, ровно мы, старые поседелые рыбники, дураками до вас жили набитыми.
— Признаю́сь. Сомненье… Послезавтра Успенский пост. Что ни
помню себя, никогда в этот пост я
не скоромилась, а здесь без того нельзя… Тяжело… Смущает меня…
— Кто же неволит тебя оставлять мирские посты? Они ведь телесные… — сказала Варенька. — Постничай, сколько душе угодно, только
не смущай
себя. Было бы у тебя сердце чисто да вера истинная, без сомнений.
Помни, что ты уже в ограде спасения…
Помни клятву, что
не будет у тебя сомнений, что всю жизнь будешь удаляться от мира и всех его забот и попечений, ото всей злобы и суеты его… Ведь тебе открыта тайна Божия?… Ведь ты возлюбила праведную веру?..
Как могла сделаться участницей нелепых их обрядов, доходить до забвенья самой
себя, говорить, сама
не знаю что и потом
не помня ничего сказанного…
А голос отца Прохора раздается в ушах: «Берегись его!..» Зазеленело в очах Дуни;
не помня себя, едва дошла она до постели и ринулась на нее…
— Пожалуйте. Наш больной приезду вашему обрадовался, ждет вас… Только одни ступайте к нему и пробудьте
не больше десяти минут; я, впрочем, за вами сам приду… Слез вам удержать нельзя, но скрепите
себя, сколько возможно. Ни рыданий, ни вскриков, ни других порывов.
Помните слова мои.
— На одну минутку, —
не помня себя от восторга, вскликнул Самоквасов и вынул из кармана дорогое кольцо. — Так как вас, Авдотья Марковна, Аграфена Петровна сейчас назвала моей невестой и как сам я теперь вас за невесту свою почитаю, то нижайше прошу принять этот подарочек.
— Иди пораньше, — молвила Таисея. — Скоро-то она до
себя никого
не допущает, особливо ежели кто из посторонних,
не из скитских, значит. А о прежних проказах лучше и
не поминай, вон выгонит.
— А кто обещал про это дело никому
не поминать? Кто слово давал и
себя заклинал? А? — прошипел, подойдя к Алексею, Патап Максимыч. — Забыл?
Неточные совпадения
Он ученая голова — это видно, и сведений нахватал тьму, но только объясняет с таким жаром, что
не помнит себя.
Хлестаков. Да, и в журналы помещаю. Моих, впрочем, много есть сочинений: «Женитьба Фигаро», «Роберт-Дьявол», «Норма». Уж и названий даже
не помню. И всё случаем: я
не хотел писать, но театральная дирекция говорит: «Пожалуйста, братец, напиши что-нибудь». Думаю
себе: «Пожалуй, изволь, братец!» И тут же в один вечер, кажется, всё написал, всех изумил. У меня легкость необыкновенная в мыслях. Все это, что было под именем барона Брамбеуса, «Фрегат „Надежды“ и „Московский телеграф“… все это я написал.
Софья. Вижу, какая разница казаться счастливым и быть действительно. Да мне это непонятно, дядюшка, как можно человеку все
помнить одного
себя? Неужели
не рассуждают, чем один обязан другому? Где ж ум, которым так величаются?
Тем
не менее он все-таки сделал слабую попытку дать отпор. Завязалась борьба; но предводитель вошел уже в ярость и
не помнил себя. Глаза его сверкали, брюхо сладострастно ныло. Он задыхался, стонал, называл градоначальника душкой, милкой и другими несвойственными этому сану именами; лизал его, нюхал и т. д. Наконец с неслыханным остервенением бросился предводитель на свою жертву, отрезал ножом ломоть головы и немедленно проглотил.
Но, с другой стороны,
не видим ли мы, что народы самые образованные наипаче [Наипа́че (церковно-славянск.) — наиболее.] почитают
себя счастливыми в воскресные и праздничные дни, то есть тогда, когда начальники
мнят себя от писания законов свободными?