Неточные совпадения
Он уже пришел,
по ее
словам, и царствует в никонианах: церковные попы — его жрецы идольские, власти — его слуги, творящие волю сына погибельного, всяко «скоблено рыло», всякий щепотник, всякий табашник запечатлен его печатью.
Краем уха слушала россказни мастерицы про учьбу́ ребятишек, неохотно отвечала ей на укоры, что держит Дуняшу не
по старинным обычаям, но, когда сказала она, что Ольга Панфиловна срамит ее на базаре, как бы застыла на месте,
слова не могла ответить… «В трубы трубят, в трубы трубят!» — думалось ей, и, когда мастерица оставила ее одну, из-за густых ресниц ее вдруг полилися горькие слезы.
— Кто смеет сказать про вас что-нибудь нехорошее?.. — вскликнул Марко Данилыч и, быстро вскочив с дивана, зашагал
по горнице крупными шагами. — Головы на плечах не унесет, кто посмеет сказать нехорошее
слово!
А Марко Данилыч по-прежнему стоит, скрестив руки на груди. Сам ни
слова.
— А ведь не даст он, собака, за простой ни копеечки, не то что нам, а и тем, кто его послушал,
по местам с первого
слова пошел, — заметил один рабочий.
— Вестимо, не тому, Василий Фадеич, — почесывая в затылках, отвечали бурлаки. — Твои
слова шли к добру, учил ты нас по-хорошему. А мы-то, гляди-ка, чего сдуру-то наделали… Гля-кась, како дело вышло!.. Что теперича нам за это будет? Ты, Василий Фадеич, человек знающий, все законы произошел, скажи, Христа ради, что нам за это будет?
— Дурни!.. Хоть бы и вовсе заборов не было, и задатков ежели бы вы не взяли, все же сходнее сбежать. Ярманке еще целый месяц стоять — плохо-плохо четвертную заработаешь, а без пачпорта-то тебя водяной в острог засадит да
по этапу оттуда. Разве к зи́ме до домов-то доплететесь… Плюнуть бы вам, братцы слепые!.. Эй, помя́нете мое
слово!..
— Самый буянственный человек, — на все стороны оглядываясь, говорил Василий Фадеев. — От него вся беда вышла… Он, осмелюсь доложить вашей милости, Марко Данилыч, на все художества завсегда первым заводчиком был. Чуть что не
по нем, тотчас всю артель взбудоражит. Вот и теперь — только что отплыли вы, еще в виду косная-то ваша была, Сидорка, не говоря ни
слова, котомку на плечи да на берег. За ним все слепые валом так и повалили.
— Опять же и то взять, — опять помолчав, продолжал свое нести Фадеев. — Только что приказали вы идти каждому к своему месту, слепые с места не шелохнулись и пуще прежнего зачали буянить, а которы с видами, те, надеясь от вашего здоровья милости,
по первому
слову пошли
по местам… Самым главнеющим озорникам, Сидорке во-первых, Лукьяну Носачеву, Пахомке Заплавному, они же после в шею наклали. «Из-за вас, говорят, из-за разбойников, нам всем отвечать…» Народ смирный-с.
— Не приходится!.. Эко ты
слово молвил, — с досадной усмешкой сказал Смолокуров. —
По всей Волге,
по всей, можно сказать, России всякому известно, что рыбному делу ты здесь голова. На всех пошлюсь, — прибавил он, обводя глазами собеседников. — Соврать не дадут.
В обоих домах порядок держала и во всех делах,
по хозяйству ли, насчет маленьких внучат,
слово ее было законом.
Весело, радошно похаживал он
по разубранным своим горницам, когда они бывали гостями полнехоньки; тут от него и шутки, и смехи так и сыплются, а без гостей приказчики да рабочие иной раз от хозяина
слова добиться скоро не могут, только и разговорится, что с одними семейными.
Спросили ее,
по мысли ль ей назвáной братец, — ни
слова она не ответила, но, припав к материну плечу, залилась слезами.
Не догадываясь, что песня поется
по заказу Петра Степаныча, Веденеев еще больше смутился при первых
словах ее. И украдкой не смеет взглянуть на Наталью Зиновьевну. А она, веселая, игривая, кивает сестре головкой и с детской простотой говорит...
— Что ж, по-твоему? Иосиф-то патриарх без ума, что ли, подписом своим те правила утверждал? — вспыхнув досадой на противоречие приятеля, возвысил голос Марко Данилыч. — Не греши, Зиновей Алексеич, то памятуй, что праздное
слово на страшном су́дище взыщется. Ведь это, прямо сказать, богохульство. Так али нет?
— А святые-то отцы на что? Каково, по-твоему, ихнее-то
слово? — сумрачно спросил у него Марко Данилыч.
От
слова до
слова вспоминает она добрые
слова ее: «Если кто тебе
по мысли придется и вздумаешь ты за него замуж идти — не давай тем мыслям в себе укрепляться, стань на молитву и Богу усердней молись».
Под это
слово приказчик вошел и подал Илье Авксентьичу пакеты. Тот положил их на столик и по-прежнему,
слова не молвя, стал
по ним барабанить.
И, зарыдав, закрыла руками лицо. Другие матери тоже заплакали. Купцы утешают их, но Сырохватов, как и прежде, ни
слова, молчит себе да пальцами постукивает
по пакетам.
Вошел приказчик и, положив на столик пакеты, тотчас удалился. Ни
слова, ни взгляда хозяин ему. Стучит по-прежнему пальцами
по новым пакетам.
На крайней барже у самой кормы сидел на рогожке плечистый рабочий. Лапоть он плел, а рядом с ним сидел грамотный подросток Софронко, держа стрепанный клочок какой-то книжки. С трудом разбирая
слова, читал он вслух про святые места да про Афонскую гору. Разлегшись
по палубе, широ́ко раскинувши ноги и подпирая ладонями бороды, с десяток бурлаков жарили спины на солнопеке и прислушивались к чтению Софронки.
И замолчала. Ни
слова не сказала Аграфена Петровна, лишь молча гладила Дуню
по головке и, кротко улыбаясь, поглядела ей в подернутые слезами очи.
— Давал я ему
по рублю двадцати; отписал он про то Меркулову да с моих же
слов известил его, что выше той цены нечего ждать.
При первых же
словах Володерова Никита Федорыч вскочил со стула и крупными шагами стал ходить
по горнице. В сильном волнении вскликнул...
— Идет, — радостно и самодовольно улыбаясь, вскликнул Василий Петрович. — А не в пример бы лучше здесь же, на пароходе, покончить. Два бы рублика взяли, десять процентов,
по вашему
слову, скидки.
По рублю бы
по восьми гривен и порешили… Подумайте, Никита Федорыч, сообразитесь, — ей-Богу, не останетесь в обиде. Уверяю вас честным
словом вот перед самим Господом Богом. Деньги бы все сполна сейчас же на стол…
Морковников опять было стал приставать к Никите Федорычу насчет тюленя, но Меркулов устоял и наотрез сказал ему, что до приезда на ярманку ни
слова не скажет ему
по этому делу.
Про себя говорят: «Хлеба не сеем, работы не работаем, потому что сеем
слово Господне и работаем на Бога,
по вся дни живота своего в трудах и в молитве пребываем».
—
По два рубля
по сороку, — нимало не смущаясь, повторил Морковников. — Все, почитай, караваны обошел — везде в одно
слово: два рубля сорок.
— Не отрекусь от
слова,
по уговору отдам,
по той цене, что сегодня будет, — ответил Меркулов. — Мы вот как сделаем, Василий Петрович. Ужо часа в три будьте дома, я зайду за вами, и вместе поедем на биржу. Там узнаем настоящую цену, там, пожалуй, и условие напишем.
— Потому и прошу, — ответил Морковников. — А тебе еще на три дня вздумалось откладывать. Ну как в три-то дня до трех рублей добежит?.. Тогда уж мне больно накладно будет, Никита Федорыч. Я был в надежде на твое
слово… Больше всякого векселя верю ему. Так уж и ты не обидь меня. Всего бы лучше сейчас же
по рукам из двух рублей сорока… Условийцо бы написали, маклерская отсель недалече, и было б у нас с тобой дело в шляпе…
«А ежели разлюбила?.. Прямо спрошу у нее, как только увижусь… не
по ответу — а
по лицу правду узнаю. На
словах она не признается — такой уж нрав… Из гордости
слова не вымолвит, побоится, не сочли б ее легкоумной, не назвали бы ветреницей… Смолчит, все на душе затаит… Сторонние про сватовство знают. Если Митеньке сказано, отчего и другим было не сказать?.. Хоть бы этому Смолокурову?.. Давний приятель Зиновью Алексеичу… Нет ли сына у него?..»
Перебивая чуть не на каждом
слове мужа, Татьяна Андревна расспрашивала Никитушку, каково было его здоровье, тужила о пережитых невзгодах, соболезновала неудачам и, наконец, совсем перебив мужнины расспросы, повела речь о самом нужном,
по мнению ее, деле — о приданом.
Ровно в сердце кольнуло то
слово Манефу. Побледнела она, и глаза у ней засверкали. Быстро поднялась она с места и, закинув руки за спину, крупными, твердыми шагами стала ходить взад и вперед
по келье. Душевная борьба виделась в каждом ее
слове, в каждом ее движенье.
— С Дрябиными раза два говаривал, очень жалеют, и,
по ихним
словам, невозможно беды отвести. Милостыней обещались не покинуть вас, матушка… — сказал Петр Степаныч.
— Пали до нас и о тебе, друг мой, недобрые вести, будто и ты мирской славой стал соблазняться, — начала Манефа, только что успела выйти келейница. — Потому-то я тебе
по духовной любви и говорила так насчет Громова да Злобина. Мирская слава до добра не доводит, любезный мой Петр Степаныч. Верь
слову — добра желая говорю.
О Фленушке задумался. «Отчего это она
слова со мной не хотела сказать?.. Зачем заперлась, ставни даже закрыла? За какую провинность мою так осерчала?.. Кажется, я на все был готов — третье лето согласья добиваюсь, а она все со своей сухою любовью… Надоел, видно, ей, прискучил… Или обнесли меня чем-нибудь?..
По обителям это как раз… На что на другое, а на сплетни да напраслину матери с белицами куда как досужи!..»
Не часто́й дробный дождичек кропит ей лицо белое, мочит она личико горючьми слезми… Тужит, плачет девушка
по милом дружке, скорбит, что пришло время расставаться с ним навеки… Где былые затеи, где проказы, игры и смехи?.. Где веселые шутки?.. Плачет навзрыд и рыдает Фленушка,
слова не может промолвить в слезах.
Но Никитин, маленько хлебнувший ради лучшего успеха в стряпне, не сразу послушался хозяина, не пошел
по первому его
слову из комнаты.
Так веселятся в городке, окруженном скитами. Тот же дух в нем царит, что и в обителях, те же нравы, те же преданья, те ж обиходные, житейские порядки… Но ведь и
по соседству с тем городком есть вражки, уютные полянки и темные перелески. И там летней порой чуть не каждый день бывают грибовные гулянки да ходьба
по ягоды, и там до петухов слушает молодежь, как в кустиках ракитовых соловушки распевают, и там…
Словом, и там, что в скитах, многое втайне творится…
— Какое же дело у вас до Петьки касается? — откашлянувшись и поглядывая искоса на Веденеева, спросил Самоквасов. — Глядя
по делу и говорить станем… Ежель пу́стошное какое, лучше меня и не спрашивайте,
слова не молвлю, а ежель иное что, может статься, и совет вам подам.
Предъявлю, значит, ему расписку, потребую платежа, а как,
по вашим
словам, он теперь не при деньгах, так я расписочку-то ко взысканию, да и упрячу друга любезного — в каменный дом за решеточку…
— Ну, этих книг Марко Данилыч вам не купит, — сказала Марья Ивановна. — Эти книги редкие, их почти вовсе нельзя достать, разве иногда
по случаю. Да это не беда, я вам пришлю их, милая, читайте и не один раз прочитайте… Сначала они вам покажутся непонятными, пожалуй, даже скучными, но вы этим не смущайтесь, не бросайте их — а читайте, перечитывайте, вдумывайтесь в каждое
слово, и понемножку вам все станет понятно и ясно… Тогда вам новый свет откроется, других книг тогда в руки не возьмете.
Дошли ли до Марьи Ивановны слухи, сама ли она догадалась
по каким-нибудь
словам Дуни, только она вполне поняла, что молодая ее приятельница недавно перенесла сердечную бурю. Однажды, когда снова зашел разговор о книгах, она спросила Дуню...
Избу поновил, два новых венца под нее подвел, проконопатил, покрыл новым тесом, переложил печи, ухитил двор, холостые строенья кои исправил, кои заново поставил,
словом — все в такой привел вид, что чистый, просторный чубаловский дом опять стал лучшим
по деревне и
по всей окольности.
При незнакомых он с самым близким человеком
слова напрямки не скажет, а все обиняком, либо по-офенски.
И хозяин вдруг встревожится, бросится в палатку и почнет там наскоро подальше прибирать, что не всякому можно показывать. Кто понял речи прибежавшего паренька, тот, ни
слова не молвив, сейчас же из лавки вон. Тут и другие смекнут, что чем-то нездоровым запахло, тоже из лавки вон. Сколько бы кто ни учился, сколько бы ни знал языков, ежели он не офеня или не раскольник, ни за что не поймет, чем паренек так напугал хозяина. А это он ему по-офенски вскричал: «Начальство в лавку идет бумаги читать».
Когда Марко Данилыч вошел в лавку к Чубалову, она была полнехонька. Кто книги читал, кто иконы разглядывал, в трех местах шел живой торг; в одном углу торговал Ермолаич, в другом Иванушка, за прилавком сам Герасим Силыч. В сторонке, в тесную кучку столпясь, стояло человек восемь, по-видимому, из мещан или небогатых купцов. Двое, один седой, другой борода еще не опушилась, горячо спорили от Писания, а другие внимательно прислушивались к их
словам и лишь изредка выступали со своими замечаньями.
— Изгидошася! Что означает, по-твоему, это самое
слово? Как скажешь? — спрашивал молодого поповца седоватый дрождник и проговорил свои
слова так властно и решительно, будто спорный вопрос о догмате на Вселенском соборе решал.
И с тех пор и дни и ночи стала Дуня просиживать над мистическими книгами.
По совету Марьи Ивановны, она читала их
по нескольку раз и вдумывалась в каждое
слово… Показалось ей наконец, будто она понимает любезные книги, и тогда совсем погрузилась в них. Мало кто от нее с тех пор и речей слыхал. Марко Данилыч, глядя на Дуню, стал крепко задумываться.
Про былую тяжбу из-за пустошей миршенцы якимовским
словом не поминали, хоть Орехово поле, Рязановы пожни и Тимохин бор глаза им по-прежнему мозолили. Никому на ум не вспадало, во сне даже не грезилось поднимать старые дрязги — твердо помнили миршенцы, сколько бед и напастей из-за тех пустошей отцами их принято, сколь долго они после разоренья
по миру ходили да
по чужим местам в нáймитах работали. Но вдруг ровно ветром одурь на них нанесло: заквасили новую дежу на старых дрождях.