Неточные совпадения
И поплыл тут белый царь
по Волге реке, поплыл государь
по Воложке на камешке, в левой
руке держит ведро русской земли, а правой кидает ту землю
по берегу…
Хлебопашество — главное занятье нагорного крестьянина, но повсюду оно об
руку с каким ни на есть промыслом идет, особливо
по речным берегам, где живет чистокровный славянский народ.
С Дуней на
руках в другую горницу перешел Марко Данилыч. Окна раскрыты, яркое майское солнце горит в поднебесье, отрадное тепло
по земле разливая; заливаются в лазурной высоте жаворонки, а в тенистом саду поет соловей — все глядит весело, празднично… Девочка радостно хохочет, подпрыгивая на отцовских
руках и взмахивая пухленькими ручками.
И, закрыв
руками лицо, зарыдала. Марко Данилыч продолжал, насупясь и молча, ходить
по горнице.
По-прежнему приняла на свои
руки Дарья Сергевна хозяйство в доме Марка Данилыча и
по его просьбе стала понемногу и Дуню приучать к домоводству.
Сын дворянского предводителя, часто гуляя
по бульвару, под которым в полугоре стоял дом Смолокурова, частенько поглядывал в подзорную трубку на Дуню, когда гуляла она
по садику либо сидела на балконе с книжкой в
руках.
— Нет уж увольте, Марко Данилыч, — с улыбкой ответил Петр Степаныч. —
По моим обстоятельствам, это дело совсем не подходящее. Ни привычки нет, ни сноровки. Как всего, что
по Волге плывет, не переймешь, так и торгов всех в одни
руки не заберешь. Чего доброго, зачавши нового искать, старое, пожалуй, потеряешь. Что тогда будет хорошего?
А Марко Данилыч по-прежнему стоит, скрестив
руки на груди. Сам ни слова.
— Будет с тебя, милый человек, ей-Богу, будет, — продолжал Архип, переминаясь и вертя в
руках оборванную шляпенку. — Мы бы сейчас же разверстали,
по скольку на брата придется, и велели бы Софронке в книге расписаться: получили, мол, в Казани
по стольку-то, аль там в Симбирске, что ли, что уж, тебе виднее, как надо писать.
На ласки Дуни, на приветы ее отмалчивался, только что гладил жесткой
рукой по нежной головке да только раз холодно поцеловал белоснежное чело ненаглядной своей красавицы…
— Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь
по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич, как не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется
руки сложивши сидеть. И то половины с
рук не сойдет.
— Вот и согрешим, — с довольством потирая
руки и ходя
по комнате, говорил Марко Данилыч. — Наше от нас не уйдет; а воротимся домой, как-нибудь от этих грехов отмолимся. Не то керженским старицам закажем молиться. Здесь же недалече… Там, брат, на этот счет ух какие мастерицы!.. Первый сорт!..
По всякой торговле было удобно сделки в трактирах кончать, но хлебным торговцам это было не с
руки.
Посмотреть на него — загляденье: пригож лицом, хорош умом, одевается в сюртуки по-немецкому,
по праздникам даже на фраки дерзает, за что старуха бабушка клянет его, проклинает всеми святыми отцами и всеми соборами: «Забываешь-де ты, непутный, древлее благочестие, ересями прельщаешься, приемлешь противное Богу одеяние нечестивых…» Капиталец у Веденеева был кругленький: дела он вел на широкую
руку и ни разу не давал оплошки; теперь у него на Гребновской караван в пять баржéй стоял…
— Что ж из того?.. — ответил Орошин. — Все-таки рыбно решенье о ту пору будет покончено. Тогда, хочешь не хочешь, продавай
по той цене, каку ты нашему брату установишь… Так-то, сударь, Марко Данилыч!.. Мы теперича все тобой только и дышим… Какие цены ни установишь, поневоле тех будем держаться… Вся Гребновская у тебя теперь под
рукой…
Веденеев не сразу ответил. Промелькнула
по лицу его легкая нерешительность, маленькая борьба. Но сдержался… Презрительно махнув
рукою, он молвил...
Долго после того сидел он один. Все на счетах выкладывал, все в бумагах справлялся. Свеча догорала, в ночном небе давно уж белело, когда, сложив бумаги, с расцветшим от какой-то неведомой радости лицом и весело потирая
руки, прошелся он несколько раз взад и вперед
по комнате. Потом тихонько растворил до половины дверь в Дунину комнату, еще раз издали полюбовался на озаренное слабым неровным светом мерцавшей у образов лампадки лицо ее и, взяв в
руку сафьянную лестовку, стал на молитву.
Самых отчаянных, самых отважных сорванцов, каким жизнь копейка, а спина и полушки не стоит, набирали они на астраханских пристанях да
по рыбным ватагам, ихними
руками и жар загребали.
Тот всего судака вовремя закупил и продал его
по высокой цене у Макарья, другой икру в свои
руки до последнего пуда забрал и ставил потом на нее цены, какие вздумалось.
Расселись
по скамьям: Марко Данилыч с Дуней, Доронин с женой и обеими дочерьми. Петр Степаныч последний в лодку вошел и, отстранив
рукой кормщика, молодецки стал у руля.
Проворно подвели к берегу новую лодку, уложили в нее двухсотсаженный невод, и возле ковра, где распивали чаи Смолокуровы с Дорониными, в землю пятной кол вколотили. Прикрепив к нему мертвый кодо́л, тихо, веслами, чуть касаясь воды, полегоньку поплыли ловцы поперек реки, выметывая из лодки пятно́е крыло невода. Доплыв до стрежня, поворотили они вдоль
по теченью, выкинули мотню и, продолжая выметывать ходовое крыло, поворотили к берегу, причалили и на
руках вынесли ходовой кодо́л.
Не плетутся теперь на ярманку
по пыльным дорогам певучие артели слепцов и калик перехожих, не плывут
по Волге Христовы корабельщики, не сидят на мостах с деревянными чашками в
руках слепые и увечные, не поют они про Асафа царевича, — зато голосистых немок что, цыганок, шарманщиков!
Не расхаживают, как бывало на Желтых песках,
по торговым рядам вереницы нищей братии и толпы сборщиков на церковное строенье, но оттого не оскудела
рука сердобольных гостей макарьевских…
И, зарыдав, закрыла
руками лицо. Другие матери тоже заплакали. Купцы утешают их, но Сырохватов, как и прежде, ни слова, молчит себе да пальцами постукивает
по пакетам.
— А на што вам его? — облокотясь о́ борт
руками и свесив голову, спросил долговязый. — Ежели
по какому делу, так нашу честь прежде спросите. Мы, значит, здесь главным, потому что весь караван на отчете у Василья Фадеича, у нас, это значит.
Руки в боки, и лихая веселая песня раздалась
по долине.
Ровно от тяжелого сна очнулась Наташа, медленно провела
по лицу
руками и, окинув мать и сестру кротким взором, чуть слышно проговорила...
Доподлинно знаю, что у нее в пустынном дворце
по ночам бывает веселье: приходят к царице собаки-гяуры, ровно ханы какие в парчовых одеждах, много огней тогда горит у царицы, громкие песни поют у нее, а она у гяуров даже
руки целует.
— Зарезал!.. — закричал Марко Данилыч, бросая смятое письмо. Потом, заложа
руки за спину, принялся шагать взад и вперед
по горнице.
— Что это, погляжу я на тебя, Дунюшка, ровно ты не
по себе? — спросил он, одной
рукой обнимая ее, другой ласково гладя
по шелковистым волосам.
— Ничего. Полегоньку стали расторговываться, — отвечает Марко Данилыч, разрезывая окорочо́к белоснежного московского поросенка. — Сушь почти всю продали, цены подходящие, двинулась и коренная. На нее цены так себе. Икра будет дорога. Орошин почти всю скупил, а он охулки нá
руку не положит, такую цену заворотит, что на Масленице
по всей России ешь блины без икры. Бедовый!..
Едва заметный румянец мгновенно пробежал
по лицу Марьи Ивановны, но тотчас же исчез бесследно. Лежавшая вдоль бо́ртового
по́ручня
рука ее чуть-чуть вздрогнула. Но голос ее был совершенно спокоен.
И у каждой неко́шной
руки, плечи и грудь наголо́ ради соблазна слабых, а ежели плясать пойдет которая, сейчас подол кверху — это, по-ихнему, значит капкан.
— Мы с тобой не доживем, хоть бы писано на роду нам было
по сотне годов прожить… Сразу старых порядков не сломаешь. Поломать сильной
руке, пожалуй, и можно, да толку-то из того не выйдет… Да хотя бы и завелись новые порядки, так разве Орошины да Смолокуровы так вдруг и переведутся?.. Станут только потоньше плутовать, зато и пошире.
И в меркуловском бухарском халате, в запачканной фуражке на голове, с грязным платьем под мышкой, со свечкой в
руках пошел он вдоль
по коридору. Немного не доходя до своего номера, увидал Дмитрий Петрович — кто-то совсем раздетый поперек коридора лежит… Пришлось шагать через него, но, едва Веденеев занес ногу, тот проснулся, вскочил и, сидя на истрепанном войлоке, закричал...
Идя сзади всех, взял он ее за
руку, взял выше локтя, чтобы не оступилась впотьмах, и, когда почувствовал теплоту ее тела, невыразимо сладостное чувство разлилось
по всему существу его…
— Встань, моя ластушка, встань, родная моя, — нежным голосом стала говорить ей Манефа. — Сядь-ка рядком, потолкуем хорошенько, — прибавила она, усаживая Фленушку и обняв
рукой ее шею… — Так что же? Говорю тебе: дай ответ… Скажу и теперь, что прежде не раз говаривала: «На зазорную жизнь нет моего благословенья, а выйдешь замуж
по закону, то хоть я тебя и не увижу, но любовь моя навсегда пребудет с тобой. Воли твоей я не связываю».
Ровно в сердце кольнуло то слово Манефу. Побледнела она, и глаза у ней засверкали. Быстро поднялась она с места и, закинув
руки за спину, крупными, твердыми шагами стала ходить взад и вперед
по келье. Душевная борьба виделась в каждом ее слове, в каждом ее движенье.
И, взяв Самоквасова за
руку, повела его
по темным переходам. Распахнув дверь во Фленушкины горницы, втолкнула туда его, а сама тихим, смиренным шагом пошла в сторону.
Пришли. Быстрым, порывистым движеньем сдернула Фленушка драповый плат, что несла на
руке. Раскинула его
по траве, сама села и, страстно горевшим взором нежно на друга взглянув, сказала ему...
— Четыре, — перебил Феклист. — Четвертой-эт позади. С
руки тут им будет — потаенного ли кого привезти, другое ли дельцо спроворить
по ихнему секту, чего лучше как на всполье. И овраг рядом, и лес неподалеку — все как нарочно про них уготовано… Нашему брату, церковному, смотреть на них, так с души воротит… Зачем они это живут… К чему?.. Только небо коптят… А пошарь-ка в сундуках — деньжищ-то что? Гибель!..
— Вот это так, вот это настоящее дело, — весело потирая
руки и похаживая взад и вперед
по комнате, говорил Самоквасов. — Это вы как надо быть рассуждаете… Приятно даже слушать!.. Мой совет, вашего дела вдаль не откладывать. Засадите поскорей шельмеца — и дело с концом… Пожалуйста, поторопитесь, не упустите шатуна, не то он, пожалуй, туда лыжи навострит, что в пять лет не разыщешь.
— Не беспокойтесь, моя милая, я донесу вашу бедную крошку, — кротко промолвила черная женщина и, охватив сильными
руками девочку, бодро понесла ее вверх
по ступеням…
— Ну, этих книг Марко Данилыч вам не купит, — сказала Марья Ивановна. — Эти книги редкие, их почти вовсе нельзя достать, разве иногда
по случаю. Да это не беда, я вам пришлю их, милая, читайте и не один раз прочитайте… Сначала они вам покажутся непонятными, пожалуй, даже скучными, но вы этим не смущайтесь, не бросайте их — а читайте, перечитывайте, вдумывайтесь в каждое слово, и понемножку вам все станет понятно и ясно… Тогда вам новый свет откроется, других книг тогда в
руки не возьмете.
И бросив на стол белые, исхудалые,
по локоть обнаженные
руки, прижала к ним скорбное лицо и горько зарыдала. У Герасима сердце повернулось…
— Полно, родная, перестань убиваться, — любовно молвил он ей, положив
руку на ее плечо. — Бог не без милости, не унывай, а на него уповай. Снова пошлет он тебе и хорошую жизнь и спокойную. Молись, невестушка, молись милосердному Господу — ведь мы к нему с земной печалью, а он, свет, к нам с небесной милостью. Для того и не моги отчаиваться, не смей роптать. То знай, что на каждого человека Бог
по силе его крест налагает.
Пришла Пасха, и наемный люд, что работал у него на прядильнях и рубил суда, получив расчет в Великий четверг, разошелся на праздник
по своим деревням; остались лишь трое, родом дальние; на короткую побывку не с
руки было им идти.
— Как
по три целковых да
по рублю?.. На что это похоже? — во всю мочь кричал Марко Данилыч и схватил даже Чубалова за
руку.
Битый час торговались. У обоих от спора даже во рту пересохло. Ровно какой благодати возрадовался Марко Данилыч, завидев проходившего платочным рядом парня:
по поясу лубочный черес со стаканами, хрустальный кувшин в
руке. Во всю ивановску кричит он...
Все остались живы, но все обессилели: кто без
руки, кто без ноги, у кого лицо набок сворочено. Ночь кроет побоище и разводит бойцов
по домам.