Неточные совпадения
На ласки Дуни, на приветы ее отмалчивался, только что гладил жесткой
рукой по нежной головке да только раз холодно
поцеловал белоснежное чело ненаглядной своей красавицы…
Утром, только что встала с постели Дуня, стала торопить Дарью Сергевну, скорей бы сряжалась ехать вместе с ней на Почайну. Собрались, но дверь широко распахнулась, и с радостным, светлым лицом вошла Аграфена Петровна с детьми. Веселой, но спокойной улыбкой сияла она. Вмиг белоснежные
руки Дуни обвились вокруг шеи сердечного друга. Ни слов, ни приветов, одни
поцелуи да сладкие слезы свиданья.
И обвила Аграфену Петровну
руками и, крепко прижав ее к груди,
целовала.
Доподлинно знаю, что у нее в пустынном дворце по ночам бывает веселье: приходят к царице собаки-гяуры, ровно ханы какие в парчовых одеждах, много огней тогда горит у царицы, громкие песни поют у нее, а она у гяуров даже
руки целует.
— Это тебе за то, что письмо поспешил привезти… — промолвил он, когда Фадеев раболепно
целовал щедрую
руку. — С Богом.
С радостным чувством поздравил Веденеев невесту, сказал ей, что теперь они будто свои, ежели Никита Федорыч ему за брата, так она будет ему за сестру. И, взяв невестину
руку, крепко
поцеловал ее.
Взглянул он тут на нее. Облокотясь на правую
руку, склонив головку, тихим взором смотрела она на него. И показалось ему, что
целое небо любви сияет в лучезарных очах девушки. Хотел что-то сказать — не может, не смеет.
Чинно
поцеловал он протянутую
руку, и вздрогнула Лиза от его холодного
поцелуя…
— Прошу покорно! Ровно с чужой здоровается!.. — хлопнув Меркулова по
руке, засмеялась Наташа и потом, обняв «братца Никитушку», крепко
поцеловала его.
— Марье Ивановне наше наиглубочайшее! — входя в комнату, весело молвил Марко Данилыч. — А я сегодня, матушка, на радостях: останную рыбку,
целых две баржи, продал и цену взял порядочную. Теперь еще бы полбаржи спустить с
рук, совсем бы отделался и домой бы сейчас. У меня же там стройка к концу подходит… избы для работников ставлю, хозяйский глаз тут нужен беспременно. За всем самому надо присмотреть, а то народец-от у нас теплый. Чуть чего недоглядел, мигом растащут.
«Как же это умереть прежде смерти? Умереть и воскреснуть!» — теряясь в мыслях, думала Дуня и потом стремительно бросилась к Марье Ивановне, стала обнимать ее,
руки у ней
целовать и со страстным увлеченьем молить ее...
С горькими слезами простилась с ней Дуня, несколько раз принимаясь
целовать ее
руки и кропить их сердечными слезами.
— Кажется, немножко понимаю, а впрочем, там много, что мне не по уму, — с простодушной, детской откровенностью и милой простотой отвечала Дуня, восторженно глядя на Марью Ивановну и горячо
целуя ее
руку. — И в других книжках тоже не всякое слово могу понимать… Неученая ведь я!.. А уж как рада я вам, Марья Ивановна!.. Вы ученая, умная — теперь вы мне все растолкуете.
С восторгом и радостными слезами, сама себя не помня, горячо
целовала Дуня
руки у Марьи Ивановны.
Вспрыгнула от радости Дуня, схватила отцовскую
руку и покрыла ее горячими
поцелуями.
После этого разговора Строинский по
целым ночам просиживал с унтер-офицером и мало-помалу проникал в «тайну сокровенную». Месяцев через восемь тот же унтер-офицер ввел его в Бендерах в сионскую горницу. Там все были одеты в белые рубахи, все с зелеными ветвями в
руках; были тут мужчины и женщины. С венком из цветов на голове встретил Строинского при входе пророк. Грозно, даже грубо спросил он...
Вскочил блаженненький с могилы, замахал
руками, ударяя себя по бедрам ровно крыльями, запел петухом и плюнул на ребенка. Не отерла мать личика сыну своему, радость разлилась по лицу ее, стала она набожно креститься и
целовать своего первенца. Окружив счастливую мать, бабы заговорили...
Бабы и
руки, и одежу у отца Софрона
целовали.
Да и то — рассудила я — оплеуха женщины мужчине не бесчестье, они
целуют ударившую
руку и потом всякому поперечному рассказывают об этом и вместе смеются…
Величавой походкой вошла Марья Ивановна. Безграничная любовь и нежная заботливость отражались в голубых ее глазах и во всем ее еще прекрасном, хоть и сильно изможденном лице. Протянула она
руки, привлекла Дуню в объятья и нежно ее
поцеловала.
В сенях встретила приезжего прислуга, приведенная в тайну сокровенную. С радостью и весельем встречает она барина, преисполненного благодати. С громкими возгласами: «Христос воскресе» — и мужчины и женщины ловят его
руки,
целуют полы его одежды, каждому хочется хоть прикоснуться к великому пророку, неутомимому радельщику, дивному стихослагателю и святому-блаженному. Молча, потупя взоры, идет он дальше и дальше, никому не говоря ни слова.
Николай Александрыч распорядился. На серебряном подносе принес дорогой чайный прибор дворецкий Сидорушка. Поставив его на стол, подошел он к Денисову, взял за
руку,
поцеловал ее, а потом, обняв барина, сотворил с ним «серафимское лобзание», приговаривая...
Со слезами на глазах попадья схватила было
руку, чтобы
поцеловать, но Андрей Александрыч не допустил ее.
— Не знаю, как и благодарить вас, Патап Максимыч. До смерти не забуду ваших благодеяний. Бог воздаст вам за ваше добро, — сказала Дуня, подходя к Чапурину и ловя его
руку, чтобы, как дочери,
поцеловать ее.
— Что это вы, что это, Авдотья Марковна? — не давая
руки, вскликнул Патап Максимыч. — Ведь я не поп, чтоб вам
руки у меня
целовать. Лучше вот так, попросту, по старине. При моих годах вам незазорно.
Дуня припала к здоровой
руке отца и
целовала ее, обливая слезами. Марко Данилыч хотел улыбнуться, но на перекошенном лице улыбка вышла какою-то странною, даже страшною.
— Из города Саратова, голубушка ты моя Марьюшка, Ермолай Васильевич прислал с подаянием. Ну здравствуй, моя дорогая. Что отворачиваешься? Поздороваемся по-прежнему, обними покрепче,
поцелуй горячей, — начал было Семен Петрович, но Марьюшка
руками на него замахала.
— Матушка Манефа ни в какие дела теперь не вступает, все дела по обителям мне препоручила, — сказала мать Филагрия. — Теперь она здесь, в Комарове, приехала сюда на короткое время, а живет больше в городе, в тех кельях, что накупила на случай выгонки.
Целая обитель у нее там, а я здешними делами заправляю, насколько подает Господь силы и крепости. Отдайте мне, это все одно и то же. И прежде ведь матушка Манефа принимала, а расписки всем я писала. Ермолаю Васильичу
рука моя известна.
Неточные совпадения
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну с ног до головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной и жеманной, // И что-то бледной и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся с ней, к себе ведут, //
Целуют, нежно
руки жмут, // Взбивают кудри ей по моде // И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны дев.
Час от часу плененный боле // Красами Ольги молодой, // Владимир сладостной неволе // Предался полною душой. // Он вечно с ней. В ее покое // Они сидят в потемках двое; // Они в саду,
рука с
рукой, // Гуляют утренней порой; // И что ж? Любовью упоенный, // В смятенье нежного стыда, // Он только смеет иногда, // Улыбкой Ольги ободренный, // Развитым локоном играть // Иль край одежды
целовать.
Но вот багряною
рукою // Заря от утренних долин // Выводит с солнцем за собою // Веселый праздник именин. // С утра дом Лариной гостями // Весь полон;
целыми семьями // Соседи съехались в возках, // В кибитках, в бричках и в санях. // В передней толкотня, тревога; // В гостиной встреча новых лиц, // Лай мосек, чмоканье девиц, // Шум, хохот, давка у порога, // Поклоны, шарканье гостей, // Кормилиц крик и плач детей.
Рука в
руку, не выпуская друг друга, они
целые четверть часа взбирались на лестницу, наконец одолели ее и взошли.
Повытчика перестал звать папенькой и не
целовал больше его
руки, а о свадьбе так дело и замялось, как будто вовсе ничего не происходило.