Неточные совпадения
Сиял от радости Сидор, сбежал в мурью и минут через десять вылез оттуда в истоптанных лаптях, с котомкой за плечами и с сапогами в руках. Войдя в казенку, поставил он сапоги
на пол, а шапку и платок
на стол положил. Молча подал приказчик Сидору паспорт, внимательно осмотрев перед тем каждую вещь.
— Этот Корней с письмом ко мне от Смолокурова приехал, — шепотом продолжал Володеров. — Вот оно, прочитайте, ежели угодно, — прибавил он,
кладя письмо
на стол. — У Марка Данилыча где-то там
на Низу баржа с тюленем осталась и должна идти к Макарью. А как у Макарья цены стали самые низкие, как есть в убыток, по рублю да по рублю с гривной, так он и просит меня остановить его баржу, ежели пойдет мимо Царицына, а Корнею велел плыть ниже, до самой Бирючьей Косы, остановил бы ту баржу, где встретится.
— Цен еще не обнаружилось, — преспокойно ответил Марко Данилыч, уписывая за обе щеки поросенка под хреном и сметаной. — Надо
полагать, маленько поднимутся. Теперь могу тебе рубль восемь гривен дать… Пожалуй, еще гривенку накину. Денег половину сейчас
на стол, останная к Рождеству. По рукам, что ли?
— Напрасно, — с недовольным видом сказал Морковников. — Право, напрасно. Лучше бы теперь покончить. Я бы, пожалуй, все деньги сейчас же
на стол положил.
И, выйдя из избы, сказал возчикам — сняли бы с одного воза
кладь, а в опростанную телегу заложили лошадь. Пока они перетаскивали короба и ящики, Герасим подсел к
столу и, вынув из кармана бумагу, стал что-то писать карандашом, порой останавливаясь, будто что припоминая. Кончив писанье, вышел он
на двор и, подозвав одного из приехавших с ним, сказал...
Только что вышла тетка Арина, Абрам
положил перед братом
на стол сколько-то медных монет и молвил ему...
Не спасибо игумну мому,
Не спасение бессовестному:
Молодехонька во старцы постриг,
Камилавочку
на голову надел…
Не мое дело к обедне ходить,
Не мое дело молебны служить, —
Мое дело поскакать да поплясать,
Мое дело красных девок целовать!
Уж и четки-то под лавочку,
Камилавочку
на стол положу…
Я
на стол положу, мою кралю подарю,
Я кралечку подарю, гулять в рощу с ней пойду.
Я в рощице нагуляюсь, со игумном распрощаюсь:
«Ты прощай, мой лиходей, с кралечкой мне веселей».
Под эти слова воротились люди Божии. Они были уже в обычной одежде. Затушив свечи, все вышли. Николай Александрыч запер сионскую горницу и
положил ключ в карман. Прошли несколько комнат в нижнем этаже… Глядь, уж утро, летнее солнце поднялось высоко… Пахнуло свежестью в растворенные окна большой комнаты, где был накрыт
стол.
На нем были расставлены разные яства: уха, ботвинья с осетриной, караси из барских прудов, сотовый мед, варенье, конфеты, свежие плоды и ягоды. Кипел самовар.
Ходит по гостинице Онисим Самойлыч, а сам так и лютует. Чаю спросил, чтоб без дела взад и вперед не бродить. Полусонный половой подал чайный прибор и, принимая Орошина за какую-нибудь дрянь, уселся по другую сторону столика, где Онисим Самойлыч принялся было чаи распивать.
Положив руки
на стол, склонил половой
на них сонную голову и тотчас захрапел. Взорвало Орошина, толкнул он полового, крикнул
на всю гостиницу...
Орошин перебьет — он им сполна триста тысяч
на стол кладет…
Как сын отца ни упрашивает, как он его ни умаливает, заладил старый одно: «
Клади невеста триста рублев
на стол, в таком разе хоть сегодня же венчайтесь».
Пошла Никитишна вкруг
стола, обносила гостей кашею, только не пшенною, а пшена сорочинского, не с перцем, не с солью, а с сахаром, вареньем, со сливками. И гости бабку-повитуху обдаривали,
на поднос ей
клали сколько кто произволил. А Патап Максимыч
на поднос
положил пакетец; что в нем было, никто не знал, а когда после обеда Никитишна вскрыла его, нашла пятьсот рублей. А
на пакетце рукой Патапа Максимыча написано было: «Бабке
на масло».
— Нет, посудите в самом деле, гости дорогие, — продолжал Патап Максимыч, поставив локти
на стол и
положив бороду
на ладони.
«Последний сноп»
на особом
столе поставили, а вкруг его
положили цветами и соломой обвитые серпы.
Патап Максимыч своими руками отпер железный сундук.
На столе, поставленном возле, стал он раскладывать найденные бумаги — в одну сторону откладывать тучные пачки серий, ломбардные билеты, наличные деньги; по другую векселя — и сохранные расписки, в третью сторону
клал купчие крепости и закладные разных людей. Особо
клал Патап Максимыч счета и торговые книги, особо контракты и условия. Завещания не нашлось.
Вошла Аграфена Петровна с папушником, покрыла стоявший в красном углу
стол скатертью, поставила
на нем принесенную Патапом Максимычем икону, затеплила свечку,
положила возле иконы хлеб и покрыла его полотенцем.
— Вы как поживаете, сударыня Дарья Сергевна? — спросил у ней Никифор Захарыч. Как только вошел он в комнату больной, она сложила «Пролог»,
положила его
на стол и, опустя голову, недвижно сидела у изголовья Аксиньи Захаровны.
Мать Филагрия сидела за
столом, когда вошел Семен Петрович, и внимательно перебирала письма и другие бумаги.
Положив уставной начал, низко поклонился он матери игуменье. Тут только взглянула
на него Филагрия и поспешно опустила
на глаза флеровую наметку.
Ни к кому не обращаясь, Патап Максимыч снял с головы картуз и
положил его
на стол.
Неточные совпадения
Одевшись совсем во все новое, он взглянул
на деньги, лежавшие
на столе, подумал и
положил их в карман.
— Вот ваше письмо, — начала она,
положив его
на стол. — Разве возможно то, что вы пишете? Вы намекаете
на преступление, совершенное будто бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же, что я еще до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей ни в одном слове. Это гнусное и смешное подозрение. Я знаю историю и как и отчего она выдумалась. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещали доказать: говорите же! Но заранее знайте, что я вам не верю! Не верю!..
У папеньки Катерины Ивановны, который был полковник и чуть-чуть не губернатор,
стол накрывался иной раз
на сорок персон, так что какую-нибудь Амалию Ивановну, или, лучше сказать, Людвиговну, туда и
на кухню бы не пустили…» Впрочем, Катерина Ивановна
положила до времени не высказывать своих чувств, хотя и решила в своем сердце, что Амалию Ивановну непременно надо будет сегодня же осадить и напомнить ей ее настоящее место, а то она бог знает что об себе замечтает, покамест же обошлась с ней только холодно.
Тихим, ослабевшим шагом, с дрожащими коленами и как бы ужасно озябший, воротился Раскольников назад и поднялся в свою каморку. Он снял и
положил фуражку
на стол и минут десять стоял подле, неподвижно. Затем в бессилии лег
на диван и болезненно, с слабым стоном, протянулся
на нем; глаза его были закрыты. Так пролежал он с полчаса.
Раскольников отдал перо, но, вместо того чтоб встать и уйти,
положил оба локтя
на стол и стиснул руками голову.