Неточные совпадения
Бывало, как ни войдет — на всех веселый стих нападет; такой он
был затейник, такой забавник, что, кажется, покойника сумел бы рассмешить, а мало того —
и плясать бы заставил…
— Шел он в Иерусалим с кивотом Божиим, скакал перед ним
и играл. Мельхола, дочь Саулова, как язычница, над ним насмехалась, а он ей сказал: «
Буду играть
и плясать перед Господом». Теперь он в райских светлицах препрославлен, а она в адских муках томится, во власти Божия врага.
— А это что? — спросила Дуня, указывая на картину «Ликовствование». На ней изображен
был Христос с овечкой на руках, среди круга ликующих ангелов. Одни из них
пляшут, другие плещут руками, третьи играют на гуслях, на свирелях, на скрипках, на трубах. Внизу царь Давид
пляшет с арфой в руках
и плещущие руками пророки
и апостолы. Подвела Марья Ивановна Дуню к картине.
— Что делают в то время избрáнные люди — они не знают, не помнят, не понимают… Только дух святый знает, он ими движет. Угодно ему — люди Божьи скачут
и пляшут, не угодно — пребывают неподвижны… Угодно ему — говорят, не угодно — безмолвствуют. Тут дело не человеческое, а Божье. Страшись его осуждать, страшись изрекать хулу на святого духа… Сколько ни кайся потом — прощенья не
будет.
— Дай Бог, чтобы
было по-вашему, Марко Данилыч, — с тоской
и рыданьями отвечала Дарья Сергевна. — А все-таки заботно, все-таки опасливо мне за нее. Во сне ее то
и дело вижу да все таково нехорошо: либо разодетую, разубранную в шелках, в бархатах, в жемчугах да в золоте, либо мстится мне, что
пляшет она с каким-то барином, а не то вижу всю в цветах каких-то диковинных… Не к добру такие сны, Марко Данилыч.
— А по ночам все, слышь, песни
поют. Верные люди про́ это сказывали, — сказала Аннушка. — Идут еще на селе разговоры, что по ночам у Святого ключа они сбираются в одних белых рубахах.
И поют над ключом
и пляшут вокруг.
— Заверяю вас, сударыня, — молвила Аннушка. — Самовидцы говорили.
Пляшут и мирские песни
поют, а слов разобрать нельзя, потому что далеко. Охают, кричат, иные визжат.
И что такое у них делается, никто не знает.
И плясали они, сказывал Маркел Пименыч,
и охали,
и кричали неблагим матом,
и визжали,
и песни
пели, все одно как теперь вот фатьянские.
— Видится, что так, Марко Данилыч, — ответила Дарья Сергевна. — По всем приметам выходит так.
И нынешние, как в старину, на тот же ключ по ночам сходятся,
и, как тогда, мужчины
и женщины в одних белых длинных рубахах.
И тоже
пляшут,
и тоже кружáтся, мирские песни
поют, кличут, визжат, ровно безумные аль бесноватые, во всю мочь охают, стонут, а к себе близко никого не подпускают.
Каждый
пляшет, каждая голосит развеселую. Пошла изба по горнице, сени по полатям — настоящий Содом. Один Василий Борисыч не
пляшет, один он не
поет. Молча сидит он, облокотясь на подоконник, либо расплачивается с Мироновной за все, что
пьют и едят парни
и девки. Раза три дочиста они разбирали все, что ни ставила на стол досужая хозяйка. Вдобавок к съестному
и к лакомствам вынесла она из подполья четвертную бутыль водки да дюжины три пива.
И запели девки развеселую,
и вся беседа пошла
плясать, не стерпела сама Мироновна. Размахивая полотенцем заместо платочка, пошла она семенить вдоль
и поперек по избе. Эх,
был бы десятник жив, уже как бы накостылял он шею своей сожительнице, но теперь она вдова — значит, мирской человек: ее поле — ее
и воля.
Неточные совпадения
— Правда, правда! — отвечала она, — я
буду весела. —
И с хохотом схватила свой бубен, начала
петь,
плясать и прыгать около меня; только
и это не
было продолжительно; она опять упала на постель
и закрыла лицо руками.
— Послушай, — сказал твердым голосом Азамат, — видишь, я на все решаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру? Как она
пляшет! как
поет! а вышивает золотом — чудо! Не бывало такой жены
и у турецкого падишаха… Хочешь? дождись меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток: я пойду с нею мимо в соседний аул —
и она твоя. Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?
А уж как
плясала! видал я наших губернских барышень, я раз был-с
и в Москве в Благородном собрании, лет двадцать тому назад, — только куда им! совсем не то!..
Она бросалась к детям, кричала на них, уговаривала, учила их тут же при народе, как
плясать и что
петь, начинала им растолковывать, для чего это нужно, приходила в отчаяние от их непонятливости, била их…
Он
и петь, он
и плясать, он
и сказки, говорят, так рассказывает, что из других мест сходятся слушать.