Неточные совпадения
В семь лет злоречие кумушек стихло и позабылось давно, теперь же, когда христовой невесте
стало уж
под сорок и прежняя красота сошла с лица, новые сплетки заводить даже благородной вдовице Ольге Панфиловне было
не с руки, пожалуй, еще никто
не поверит, пожалуй, еще насмеется кто-нибудь в глаза вестовщице.
Как на каменну стену надеялись они на Василья Фадеева и больше
не боялись ни водяного, ни кутузки, ни отправки домой по этапу; веселый час накатил,
стали ребята забавляться: боролись, на палках тянулись, дрались на кулачки, а
под конец громкую песню запели...
И родных своих по скорости чуждаться
стала,
не заботили ее неизбывные их недостатки; двух лет
не прошло после свадьбы, как отец с матерью, брат и сестры отвернулись от разбогатевшей Параши, хоть, выдавая ее за богача, и много надежд возлагали, уповая, что будет она родителям
под старость помощница, а бедным братьям да сестрам всегдашняя пособница.
— А вот, к примеру сказать, уговорились бы мы с вами тысяч по двадцати даром получить, —
стал говорить Веденеев. — У меня наличных полтины нет, а товару всего на какую-нибудь тысячу, у вас то же. Вот и пишем мы друг на дружку векселя, каждый тысяч по двадцати, а
не то и больше. И ежели в банках по знакомству с директорами имеем мы доверие, так вы
под мой вексель деньги получаете, а я
под ваш. Вот у нас с вами гроша
не было, а вдруг
стало по двадцати тысяч.
Под это слово приказчик вошел и подал Илье Авксентьичу пакеты. Тот положил их на столик и по-прежнему, слова
не молвя,
стал по ним барабанить.
Заря еще
не занималась, но небосклон
становился светлее… Чу!.. Кто-то по грязи шлепает… Вглядывается Флор Гаврилов — ровно бы хозяин… Вот кто-то, медленно и тяжело ступая, пробирается вдоль стенки… Подошел
под фонарь… Тут узнал Флор Гаврилов Дмитрия Петровича… «Он!.. зато весь в грязи… Никогда такого за ним
не водилось!.. Шибко, значит, загулял!.. Деньги-то целы ли?.. Сам-от здоров ли?»
— А что же
не пить-то? — на ответ ему Марьюшка. — С этакой-то тоски, с этакой муки как иной раз
не хлебнуть?.. Тебя бы посадить на наше место… И ты
не стерпел бы… И тебе
не под силу бы
стало!
Где-то вдали хрустнул сушник. Хрустнул в другой раз и в третий. Чутким ухом прислушивается Петр Степаныч. Привстал, — хруст
не смолкает
под чьей-то легкой на поступь ногой. Зорче и зорче вглядывается в даль Петр Степаныч: что-то мелькнуло меж кустов и тотчас же скрылось. Вот в вечернем сумраке забелелись чьи-то рукава, вот
стали видимы и пестрый широкий передник, и шелковый рудо-желтый платочек на голове. Лица
не видно — закрыто оно полотняным платком. «Нет, это
не Марьюшка!» — подумал Петр Степаныч.
Не тут-то было — Феклист, а пуще его дородная и сильно к вечеру
под влиянием настоечки разговорившаяся Федоровна, перебивая друг друга,
стали ему предлагать разные снадобья, клятвенно заверяя, что от них всякую болезнь с него как рукой снимет.
Девочки, глядя на братишку, тоже прыгали, хохотали и лепетали о пряниках, хоть вкусу в них никогда и
не знавали. Старшие дети, услыхав о пряниках, тоже
стали друг на дружку веселенько поглядывать и посмеиваться… Даже дикий Максимушка перестал реветь и поднял из-под грязных тряпок белокурую свою головку… Пряники! Да это такое счастье нищим, голодным детям, какого они и во сне
не видывали…
И
стал в подолы детских рубашонок класть пряники, орехи, подсолнухи. Дети ног
под собой
не слышали.
Первый силач, первый красавец изо всех деревень якимовских, давно уж Гриша Моргун в чужой приход
стал к обедням ходить, давно на поле Ореховом, на косовице Рязановой, чуть
не под самыми окнами Семена Парамоныча, удалой молодец звонко песни поет, голосистым соловьем заливается…
Услыхал отцовский приказ Григорий Моргун — и больше
стало валиться миршенцев от тяжелых его ударов. Как стебли травяные ложатся
под острой косой, так они направо и налево падают на мать сыру землю. Чуть
не полстены улеглось
под мощными кулаками Гришиными.
— А вино-то на что? — перервал ее речи Колышкин. — Сперва шампанское да венгерское, потом сладенькие ликерцы, а потом дело дошло и до коньяка… Теперь
не дошло ли уж и до хлебной слезы, что
под тын человека кладет… Совсем скружилась девка и стыд и совесть утопила в вине, а перед Марьей Гавриловной, в угоду любовнику,
стала дерзка, заносчива, обидлива. Терпит Марья Гавриловна, пьет чашу горькую!
Под эти слова еще человека два к Колышкину в гости пришли, оба пароходные. Петр Степаныч ни того, ни другого
не знал. Завязался у них разговор о погоде,
стали разбирать приметы и судить по ним, когда на Волге начнутся заморозки и наступит конец пароходству. Марфа Михайловна вышла по хозяйству. Улучив минуту, Аграфена Петровна кивнула головой Самоквасову, а сама вышла в соседнюю комнату; он за нею пошел.
«Прыгает, видно, девка по-козьему, а как косу-то
под повойник подберут,
станет ходить серой утицей, — подумал Чапурин, когда вышла из горницы Аграфена Петровна. — Девичьих прихотей
не перечесть, и на девкин норов нет угодника и
не бывало».
А Илюшка пустобояровский, немного поплясав, сел среди шума и гама за красный стол,
под образами. Сидит, облокотясь на стол, сам ни слова.
Не радуют его больше ни песни, ни пляски. Подошла было к нему Лизавета Трофимовна,
стала было на пляску его звать, но возлюбленный ее, угрюмый и насупленный, ни слова
не молвивши, оттолкнул ее от себя. Слезы навернулись на глазах отецкой дочери, однако ж она смолчала, перенесла обиду.
— Пустое выдумал, — молвил Никифор Захарыч. — От добра добра
не ищут, а у тебя добро
под руками, только приневоль себя на первый раз, работай хоть в токарне, хоть в красильне. Верь, друг, месяца
не пройдет, как Патап Максимыч
станет на тебя ласковым оком глядеть. Поговорить, что ли, мне с ним?
— Увидите и
не узнаете прежнюю Фленушку, — говорила Таисея. — Ровно восемь месяцев, как она уж в инокинях. Все
под руку подобрала, никто в обители без позволения ее шагу сделать
не может. Строга была Манефа, а эта еще строже; как сам знаешь, первая была проказница и заводчица всех проказ, а теперь совсем другая
стала; теперь вздумай-ка белица мирскую песню запеть, то́тчас ее
под начал, да еще, пожалуй, в чулан. Все у нее ходят, как линь по дну. Ты когда идти к ней сбираешься?
Неточные совпадения
Татьяна, по совету няни // Сбираясь ночью ворожить, // Тихонько приказала в бане // На два прибора стол накрыть; // Но
стало страшно вдруг Татьяне… // И я — при мысли о Светлане // Мне
стало страшно — так и быть… // С Татьяной нам
не ворожить. // Татьяна поясок шелковый // Сняла, разделась и в постель // Легла. Над нею вьется Лель, // А
под подушкою пуховой // Девичье зеркало лежит. // Утихло всё. Татьяна спит.
Певец Пиров и грусти томной, // Когда б еще ты был со мной, // Я
стал бы просьбою нескромной // Тебя тревожить, милый мой: // Чтоб на волшебные напевы // Переложил ты страстной девы // Иноплеменные слова. // Где ты? приди: свои права // Передаю тебе с поклоном… // Но посреди печальных скал, // Отвыкнув сердцем от похвал, // Один,
под финским небосклоном, // Он бродит, и душа его //
Не слышит горя моего.
Когда прибегнем мы
под знамя // Благоразумной тишины, // Когда страстей угаснет пламя // И нам
становятся смешны // Их своевольство иль порывы // И запоздалые отзывы, — // Смиренные
не без труда, // Мы любим слушать иногда // Страстей чужих язык мятежный, // И нам он сердце шевелит. // Так точно старый инвалид // Охотно клонит слух прилежный // Рассказам юных усачей, // Забытый в хижине своей.
— Лежала на столе четвертка чистой бумаги, — сказал он, — да
не знаю, куда запропастилась: люди у меня такие негодные! — Тут
стал он заглядывать и
под стол и на стол, шарил везде и наконец закричал: — Мавра! а Мавра!
— Трудно, Платон Михалыч, трудно! — говорил Хлобуев Платонову. —
Не можете вообразить, как трудно! Безденежье, бесхлебье, бессапожье! Трын-трава бы это было все, если бы был молод и один. Но когда все эти невзгоды
станут тебя ломать
под старость, а
под боком жена, пятеро детей, — сгрустнется, поневоле сгрустнется…