Неточные совпадения
На соборной колокольне полно́чь пробило, пробило час, два… Дуня
не спит… Сжавшись под одеялом, лежит она недвижи́мо, боясь потревожить чуткий сон заботливой Дарьи Сергевны…
Вспоминает, что видела в тот день. В первый раз еще на пароходе она ехала, в первый раз и ярманку увидала. Виденное и слышанное одно за другим оживает в ее памяти.
Сердце сердцу весть подает. И у Лизы новый братец с мыслей
не сходит… Каждое слово его она
вспоминает и каждому слову дивится, думая, отчего это она до сих пор ни от кого таких разумных слов
не слыхивала…
Дуня
не спала. Закрыв глаза, все про катанье
вспоминала, и ровно живой восставал перед ней удалой добрый молодец, веселый, пригожий красавчик. То и дело в ушах ее раздавались звуки его голоса.
От слова до слова
вспоминает она добрые слова ее: «Если кто тебе по мысли придется и вздумаешь ты за него замуж идти —
не давай тем мыслям в себе укрепляться, стань на молитву и Богу усердней молись».
— Ну, матушка, четыре месяца ждала, четырех дней
не хочешь подождать, — с доброй улыбкой сказал дочери Зиновий Алексеич, да тут и
вспомнил, что выдал перед чужим семейную тайну.
Написавши,
вспомнил, что
не худо такую же записку и у Дорониных оставить.
Тут
вспомнил Никита Федорыч, что,
не застав Дорониных, он, перейдя мост, встретил страшную грязь от выпавшего накануне дождя.
И,
не слушая Меркулова, пошел вон из номера. Исходил он все коридоры, перебудил много народа, но, чего искал, того
не достал. И бранился с половыми, и лаской говорил им, и денег давал — ничего
не мог поделать.
Вспомнил, что в номере у него едва початая бутылка рейнвейна. И то хорошо, на безрыбье и рак рыба.
Ту ночку
вспоминает, забыть ее
не может… «А моя-то красотка разметалась теперь в постельке своей, — мечтает он, — обо мне мечтает…
— Нет, вот что, родненький, —
вспомнив, молвила Пелагея. — Сбегаю я к Матрене Прокофьевне, — обратилась она к мужу, — к нашей старостихе, — пояснила деверю, — покучусь у ней молочка хоть криночку, да яичек, да маслица, яишенку-глазунью гостью дорогому состряпаю. Может,
не откажет: изо всех баб она до меня всех милостивей.
— Да. Это так… Верно… Только вправду ли ему молятся от винного-то запойства?.. Теперь постой, вот что я
вспомнил: видел раз у церковников таблицу такую, напечатана она была, по всем церквам ее рассылали, а на ней «Сказание киим святым, каковые благодати исцеления от Бога даны». И там точно что напечатано про Моисея Мурина. Только думал я,
не новшество ль это Никоново… Как по-твоему, Герасим Силыч?
Посмотрел Марко Данилыч, видит — одни
не при нем писаны, другие что-то больно мудрены… Несколько путешествий попалось, историй.
Вспомнил, что Дунюшкин учитель такие советовал ей покупать,
вспомнил и то, что она их любит. Отобрал дюжины две, спросил у Чубалова...
Смирились, а все-таки
не могли забыть, что их деды и прадеды Орехово поле пахали, Рязановы пожни косили, в Тимохином бору дрова и лес рубили. Давно подобрались старики, что жили под монастырскими властями, их сыновья и внуки тоже один за другим ушли на ниву Божию, а Орехово поле, Рязановы пожни и Тимохин бор в Миршени по-прежнему и старому, и малому глаза мозолили. Как ни взглянут на них, так и
вспомнят золотое житье дедов и прадедов и зачнут роптать на свою жизнь горе-горькую.
Потешало его известье о неудаче Орошина, и
не мог он
вспомнить без смеха, что промышленник ему в Харьковскую губернию заехал, в Зубцовский уезд, в город Рыльск, в село Рождествино, но очень
не радовало известие о Меркулове с Веденеевым…
—
Вспомни, что говорит он: «Душа, которую дух, уготовляющий себе в престол и жилище, удостоит приобщиться его света, осияет неизреченною красотой его славы. Она сама вся становится светом, в ней
не остается ни одной части, которая бы
не была исполнена духовных очей». А со многими очами, многоочитые кто?
Кто Бога возлюбит, его
не забудет,
Часто
вспоминает, тяжело вздыхает:
«Бог ты, наш создатель, всяких благ податель,
Дай нам ризы беды и помыслы целы,
Ангельского хлеба со седьмого неба,
Сошли к нам, создатель,
не умори гладом,
Избави от глада, избави от ада,
Не лиши духовного своего царства...
Сидит и
вспоминает сновиденья…
Вспоминает и виденное в сионской горнице. Мутится на уме, и
не вдруг может она различить, что во сне видела и что наяву…
Им своя доля, мне иная…»
Не могла, однако, равнодушно
вспомнить про Фленушку.
— Ах, Катенька,
не знаешь ты, каково мне было тогда… Исстрадалась я совсем, — крепко прижимаясь к подруге, вскликнула Дуня. — Даже и теперь больно, как только
вспомню… Царапина!..
Не царапина, а полсердца оторвалось, покой нáвек рушился, душа стала растерзана.
Передернуло Смолокурова.
Вспомнил, как хотел он в прошлом году Меркулова на тюлене разорить… Однако
не смутился.
— А как же ты, Махметушка, Махрушева-то, астраханского купца Ивана Филиппыча, у царя за семьсот с чем-то целковых выкупил?.. — сказал Марко Данилыч,
вспоминая слова Хлябина. — А Махрушев-от ведь был
не один, с женой да с двумя ребятками. За что ж ты с меня за одинокого старика непомерную цену взять хочешь? Побойся Бога, Махмет Бактемирыч, ведь и тебе тоже помирать придется, и тебе Богу ответ надо будет давать. За что ж ты меня хочешь обидеть?
Ни слова
не сказал Патап Максимыч, слушая речи Михайла Васильича. Безмолвно сидел он, облокотясь на стол и склонив на руку седую голову. То Настю-покойницу
вспоминал, то глумленье Алешки над ним самим, когда был он у него по делу о векселях. Хватил бы горячим словом негодяя, да язык
не ворочается: спесь претит при всех вымолвить, как принял его Алешка после своей женитьбы, а про Настю даже намекнуть оборони Господи и помилуй!
И в то же время стала реже
вспоминать об отце, а Петр Степаныч и совсем
не впадал ей больше на память…
Вспомнила Дуня об изображении Амвросия Медиоланского. Быстрым движеньем руки распахнула раму, вскочила на подоконник и, раскрыв ставни, выпрыгнула в палисадник. Другого выхода ей
не было, дом наполнен был людьми Божьими — ее бы остановили и отдали на жертву Денисову. В отчаянии она и кинулась в окно, между тем как араратский пророк изо всех сил старался ржавым ключом отпереть входную дверь кладовой.
—
Вспоминала я про него, — почти вовсе неслышным голосом ответила Дуня крепко обнимавшей ее Аграфене Петровне. — В прошлом году во все время, что, помнишь, с нами в одной гостинице жил, он ни слова
не вымолвил, и я тоже… Ты знаешь. И вдруг уехал к Фленушке. Чего
не вытерпела, чего
не перенесла я в ту пору… Но и тебе даже ни слова о том
не промолвила, а с кем же с другим было мне говорить… Растерзалась тогда вся душа моя. — И, рыдая, опустилась в объятья подруги.
— Ты, Дунюшка, обо всем об этом еще дорогой мне рассказывала. Об нем-то почему же
не скажешь ничего? — сказала Аграфена Петровна. — Думала ль хоть когда-нибудь о нем?
Вспоминала ли?
— Как убежала, больше он
не казался, и голоса
не стало слышно, — отвечала Дуня. — Зато тоски вдвое прибыло. Как
вспомню про него да подумаю, так и захочется хоть минутку посмотреть на него.
— Что было, то прошло, да и быльем поросло, — с глубоким вздохом промолвил Петр Степаныч. — Был молод, был неразумен, молодая кровь бурлила, а теперь уж я
не тот — укатали сивку крутые горки. Как оглянешься назад да
вспомнишь про прежнее беспутное время, самому покажется, что, опричь глупостей, до сей поры ничего в моей жизни
не было.
Раздумалась над этим письмом Дуня. «Все ложь, все обман, правды нет нисколько! — подумала она. — Какое-то недоразумение нашла… Какое тут недоразумение, когда сама ввела меня в ловушку. И про мои достатки, что остались после тятеньки, поминает. Их хотелось Луповицким… Прочь, лукавые! Ни думать
не хочу о вас, ни
вспоминать про вашу обманную веру».
Не ответила Дуня, но с тех пор Петр Степаныч
не сходил у нее с ума. И все-то представлялся он ей таким скорбным, печальным и плачущим, каким видела его в грезах в луповицком палисаднике. Раздумывает она, как-то встретится с ним, как-то он заговорит, что надо будет ей отвечать ему. С ненавистью
вспоминает Марью Ивановну, что воспользовалась душевной ее тревогой и, увлекши в свою веру, разлучила с ним на долгое время. Про Фленушку и про поездку Самоквасова в Комаров и помина нет.
— Про Луповицы
не хочу и
вспоминать. Если б можно было совсем позабыть их, была бы тому радехонька! — с живостью вскликнула Дуня.
—
Не сионская ли горница тревожит тебя?..
Не об ней ли
вспоминаешь?
Не хочешь ли сдержать обещание вечного девичества, что обманом взяли с тебя? — сказала Аграфена Петровна.
— Именно оттого, — ответил Самоквасов, — только Фленушку я и
не видал почти тогда. При мне она постриглась. Теперь она уж
не Фленушка, а мать Филагрия… Ну да Господь с ней. Прошу я вас,
не помышляйте никогда о ней — было у нас с ней одно баловство, самое пустое дело,
не стоит о нем и
вспоминать. По правде говорю, по совести.
Но, должно быть,
вспоминая свою молодость, сквозь пальцы смотрят они на девичьи забавы и такие наставленья дают дочерям: «Любись с дружком как знаешь, только чтоб позору на честно́й родительский дом от того
не было.
— Так ты вздумал и на стороне шашни заводить! — кричал разъяренный тестюшка. — На супрядки по чужим деревням к девкам ходить! Срамить честно́й мой дом хочешь! Так помни, бабий угодник, что батраков у меня вволю, велю баню задать — так вспорют тебя, что
вспомнишь сидорову козу. До смерти
не забудешь, перестанешь бегать от жены!.. Смей только еще раз уйти на посиделки!
Вспоминая Василья Борисыча, ровно по книге рассказывали про его похожденья, как
не давал он в скитах спуску ни одной белице, что была моложе да попригожей из себя.
Вспомни нашу дружбу, нашу с тобой дружбу и любовь, и
не забывай Луповиц и всего, что там узнала и чему научилась».
— Голубчик ты мой, Мокей Данилыч, зачем старое
вспоминать. Что было когда-то, то теперь давно былью поросло, — сказала, видимо, смущенная Дарья Сергевна. — Вот ты воротился из бусурманского плена и ни по чему
не видно, что ты так долго в неволе был. Одет как нельзя лучше, и сам весь молодец. А вот погляди-ка на себя в зеркало, ведь седина твою голову, что инеем, кроет. Про себя
не говорю, как есть старая старуха. Какая ж у нас на старости лет жизнь пойдет? Сам подумай хорошенько!
— Ты теперь в достатках, — сказала Дарья Сергевна, — и на будущее время Дуня тебя никогда
не оставит своей помощью. Ежели захочешь жениться, за невестами дело
не станет, найдется много. А мой бы совет: к Богу обратиться, ты уж ведь
не молоденький. Ты же, я думаю, живучи в полону, пожалуй, и Христову-то веру маленько забыл. Так и надо бы тебе теперь
вспомнить святоотеческие предания и примирить свою совесть с Царем Небесным.
Еще больше
вспоминала она гулянки свои по Каменному Вражку, но все затаила в сердце и казалась ничем
не возмутимою.