Неточные совпадения
— Чего тут раздумывать? — нетерпеливо вскликнул Марко Данилыч. — Сама же ты, матушка,
не раз говорила, что у вас девичья учьбá идет по-хорошему… А у меня только и
заботы, чтобы Дуня, как вырастет,
была б
не хуже людей… Нет, уж ты, матушка, речами у меня
не отлынивай, а лучше посоветуй со мной.
Но Дуня вовсе
не была веселенькою. Улыбалась, ласкалась она и к отцу и к назвáной тете, но нет-нет да вдруг и задумается, и
не то тоской,
не то
заботой подернется миловидное ее личико. Замолчит, призадумается, но только на минуту. Потом вдруг будто очнется из забытья, вскинет лазурными очами на Марка Данилыча и улыбнется ему кроткой, ясной улыбкой.
Жили мы, благодаря первее Бога, а по нем христолюбивых благодетелей, тихо и безмятежно; всем удоволены,
забот мирских
не знавали, одна у всех
была забота...
Нет ни ну́жды, ни
заботы ей, что золовка
не ела — сохни, издохни, ей все нипочем…
—
Не всем замуж выходить, Марко Данилыч, надо кому-нибудь и старыми девками на свете
быть, — сказала, улыбнувшись на радушные слова Смолокурова, Марья Ивановна. — Да и то сказать, в девичьей-то жизни и
забот, и тревог меньше.
Вам
будет хорошо и спокойно, никакой
заботы не доведем до вас…
Жена Колышкина
была дома. Только воротилась она от вятских сродников, где часто и подолгу гащивала. Впервые еще увиделась с ней Аграфена Петровна.
Не больше получаса поговорили они и стали старыми знакомыми, давнишними подругами… Хорошие люди скоро сходятся, а у них у обеих — у Марфы Михайловны и Аграфены Петровны — одни
заботы, одни попеченья: мужа успокоить, деток разуму научить, хозяйством управить да бедному по силе помощь подать.
— Отчего ж ты на соборе
была такая думчивая? — продолжала Варенька. — О чем раздумалась?.. Тревога житейская аль опять сомненья?.. Уныние или мирские
заботы?.. Перестань думать о них. Никакие
заботы, никакие житейские попеченья
не сто́ят чистых твоих дум… Передо мной
не таись, скажи всю правду… Моими или устами других
будешь обличена на соборе, тогда все откроется, все, что ни
есть у тебя на душе.
— Кто же неволит тебя оставлять мирские посты? Они ведь телесные… — сказала Варенька. — Постничай, сколько душе угодно, только
не смущай себя.
Было бы у тебя сердце чисто да вера истинная, без сомнений. Помни, что ты уже в ограде спасения… Помни клятву, что
не будет у тебя сомнений, что всю жизнь
будешь удаляться от мира и всех его
забот и попечений, ото всей злобы и суеты его… Ведь тебе открыта тайна Божия?… Ведь ты возлюбила праведную веру?..
Отцовское письмо такое
было ласковое, такое тоскливое… И жаль стало Дуне старика, положившего в нее душу свою. Одинокий, в тоске, в печалях, в
заботах,
быть может, больной!.. И никто ему
не молвит приветного слова! Один, как перст, один-одинешенек…
— Ну, вот и с дочкой увиделись. Теперь надо успокоиться,
не то, пожалуй, утомитесь, и тогда вам хуже
будет. Заснуть извольте-ка. А вы, Авдотья Марковна, со мной пожалуйте. Сосните хорошенько, Марко Данилыч, успокойтесь. Дочка приехала в добром здоровье, теперь нет вам ни тревоги, ни
заботы из-за нее.
Будьте спокойнее духом — это вам полезно. Прощайте, до свиданья. Завтра навещу; смотрите же,
будьте у меня молодцом.
— Господи Исусе! — причитала она. — И хлеб-от вздорожал, а к мясному и приступу нет; на что уж дрова, и те в нынешнее время стали в сапожках ходить. Бьемся, колотимся, а все ни сыты, ни голодны. Хуже самой смерти такая жизнь, просто сказать, мука одна, а богачи живут да живут в полное свое удовольствие.
Не гребтится им, что
будут завтра
есть; ни работы, ни
заботы у них нет, а бедномy человеку от недостатков хоть петлю на шею надевай. За что ж это, Господи!
О сыне своем, о Захарушке,
заботы не имей, теперь он на руках у Дарьи Сергевны, а
будет у Груни, как ей станет посвободней и ежели Дарья Сергевна хозяйкой в доме останется.
Неточные совпадения
Ничего
не заметно
было оживляющего картину: ни отворявшихся дверей, ни выходивших откуда-нибудь людей, никаких живых хлопот и
забот дома!
Вы собирали его, может
быть, около года, с
заботами, со старанием, хлопотами; ездили, морили пчел, кормили их в погребе целую зиму; а мертвые души дело
не от мира сего.
— Уверяю,
заботы немного, только говори бурду, какую хочешь, только подле сядь и говори. К тому же ты доктор, начни лечить от чего-нибудь. Клянусь,
не раскаешься. У ней клавикорды стоят; я ведь, ты знаешь, бренчу маленько; у меня там одна песенка
есть, русская, настоящая: «Зальюсь слезьми горючими…» Она настоящие любит, — ну, с песенки и началось; а ведь ты на фортепианах-то виртуоз, мэтр, Рубинштейн… Уверяю,
не раскаешься!
Катерина Ивановна, которая действительно
была расстроена и очень устала и которой уже совсем надоели поминки, тотчас же «отрезала» Амалии Ивановне, что та «мелет вздор» и ничего
не понимает; что
заботы об ди веше дело кастелянши, а
не директрисы благородного пансиона; а что касается до чтения романов, так уж это просто даже неприличности, и что она просит ее замолчать.
— Так-с. Ну-с, так имейте в виду-с; а теперь благоволите принять, для интересов вашей родственницы, на первый случай, посильную сумму от меня лично. Весьма и весьма желаю, чтоб имя мое при сем
не было упомянуто. Вот-с… имея, так сказать, сам
заботы, более
не в состоянии…