Слушай же отца: наши родители ни меня, ни
мать твою венцом не неволили, и я не стану неволить тебя, — вот кольцо, отдай его кому знаешь, кто тебе по мыслям придется.
Неточные совпадения
Сама ты, говорю ей, паскуда, и мать-то
твоя паскудная была, да и тетка тоже, Матрешка-то калачница, весь, говорю, род
твой самый подлеющий, а ты смеешь этак честную девицу порочить…
— Нет,
мать моя! — возразила Анисья Терентьевна. — Послушала бы ты, что в людях-то говорят про
твое обученье да про то, как учишь ты свою ученицу… Уши вянут, сударыня. Вот что.
— Экой недогадливый, — усмехнулась
мать Таисея. — Будто не может и понять?.. А помнишь мои речи, что говорила я тебе на черствые
твои именины?
«Ведай, Флена Васильевна, что ты мне не токмо дщерь о Господе, но и по плоти родная дочь. Моли Бога о грешной
твоей матери, а покрыет он, Пресвятый, своим милосердием прегрешения ея вольные и невольные, явные и тайные. Родителя
твоего имени не поведаю, нет тебе в том никакой надобности. Сохрани тайну в сердце своем, никому никогда ее не повеждь. Господом Богом в том заклинаю тебя. А записку сию тем же часом, как прочитаешь, огню предай».
— Пустит ли он даровую работницу! — сказала старая Матренушка. — Да ты пришита, что ли, к нему? Какой он тебе дядя? Внучатным братом
твоей матери доводился. И родства-то между вас никакого нет, хоть попа спроси, и он то же скажет. Сиротинушка ты одинокая, никого-то нет у тебя сродничков, одна сама, как перстик, — вот что… Как же может он насильно держать тебя на работе? Своя у тебя теперь воля… Нáбольшего над тобой нет.
— Что туман нá поле, так сынку
твоему помоленному, покрещенному счастье-талан на весь век его! Дай тебе Бог сынка воспоить, воскормить, на коня посадить! Кушай за здоровье сынка, свет родитель-батюшка, опростай горшочек до последней крошечки — жить бы сынку
твоему на белом свете подольше, смолоду отца с
матерью радовать, на покон жизни поить-кормить, а помрете когда — поминки творить!
— Тетенька Марья Ивановна больше других знает. Она самое Катерину Филипповну знавала, когда святая
мать после Петербурга и Кашина в Москве жила, — сказала Варенька. — Она утишит
твои душевные волненья. Одна только она может вполне ввести тебя в светлый чертог полного духовного разуменья.
Только смотри, помни отцовский завет, чтобы это кольцо не распаялось, значит, изволь с мужем жить до́веку в любви и совете, как мы с
твоей матерью жили».
Иначе и думать нельзя, особенно мне, когда знаю
твою доброту и то, сколь много любила ты тетеньку: ведь она тебе вместо
матери была и первая озарила тебя невечерним светом истины.
— Ты, Борюшка, пожалуйста, не учи их этим своим идеям!.. Вон, покойница
мать твоя была такая же… да и сошла прежде времени в могилу!
Неточные совпадения
Матери я про этоничего не расскажу, но буду говорить о тебе беспрерывно и скажу от
твоего имени, что ты придешь очень скоро.
Признаюсь тебе, я и сам сильно был наклонен поддерживать это мнение, во-первых, судя по
твоим глупым и отчасти гнусным поступкам (ничем не объяснимым), а во-вторых, по
твоему недавнему поведению с
матерью и сестрой.
Утешься, добрая
мать:
твой сын вырос на русской почве — не в будничной толпе, с бюргерскими коровьими рогами, с руками, ворочающими жернова. Вблизи была Обломовка: там вечный праздник! Там сбывают с плеч работу, как иго; там барин не встает с зарей и не ходит по фабрикам около намазанных салом и маслом колес и пружин.
— Ты сомневаешься в моей любви? — горячо заговорил он. — Думаешь, что я медлю от боязни за себя, а не за тебя? Не оберегаю, как стеной,
твоего имени, не бодрствую, как
мать, чтоб не смел коснуться слух тебя… Ах, Ольга! Требуй доказательств! Повторю тебе, что если б ты с другим могла быть счастливее, я бы без ропота уступил права свои; если б надо было умереть за тебя, я бы с радостью умер! — со слезами досказал он.
И ношу
твою облегчила судьба, // Сопутница дней славянина! // Еще ты в семействе раба, // Но
мать уже вольного сына!..