Неточные совпадения
Бродячие приживалки,
каких много по городам, перелетные птицы, что век свой кочуют, перебегая из дому в дом: за больными походить, с детьми поводиться, помочь постряпать, пошить, помыть, сахарку поколоть, — уверяли с клятвами, что про беспутную Даренку они вернехонько всю подноготную
знают — ходит-де в черном, а жизнь ведет пеструю; живет без совести и без стыдения у богатого вдовца в полюбовницах.
Нет, говорю, сударыня, я тебе этого не спущу; хоть, говорю, и не видывала я таких милостей,
как ты, ни от Марка Данилыча, ни от Сергевнушки, а в глаза при всех тебе наплюю и, что
знаю, все про тебя, все расскажу, все
как на ладонке выложу…
— А я на базар ходила, моя сударыня, да и думаю, давно не видала я болезную мою Дарью Сергевну, сем-ка забреду к ней, сем-ка погляжу на нее да
узнаю,
как вы все живете-можете…
— Вот тебе, Терентьевна, платок, вот тебе и полтина, велю работнице крупы на кашу отсыпать, доучивай только Федюшку
как следует, сажай его скорей за часослов.
Знаю я мальчика — славный такой.
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. —
Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач не положено брать. Опять же надо ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все бы видели да
знали, что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и не ведаешь!.. Ладно ли так? А?
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были
как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег не пожалею… Хорошо бы старца
какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то не
знаю к кому.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни
знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все
как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
— Не
знаю, что сказать вам на это, Марко Данилыч, не
знаю,
как вам посоветовать. Дело такое, что надо об нем подумать, да и подумать.
— Ну вот этого я уж и не
знаю,
как сделать… И придумать не могу, кого отпустить с ней. Черных работниц хоть две, хоть три предоставлю, а чтоб в горницах при Дунюшке жить — нет у меня таковой на примете.
— Уж не
знаю,
как сделать это, Марко Данилыч, ума не приложу, благодетель, не придумаю, — отвечала на то хитрая Макрина. — Отписать разве матушке, чтобы к осени нову стаю келий поставила… Будет ли ее на то согласие, сказать не могу, не
знаю.
— Разве что так, — молвила Макрина. — Не
знаю только,
какое будет на то решение матушки. Завтра же напишу ей.
Одно только не
знает она,
как строить домик.
— Ладно, хорошо, — молвил Марко Данилыч. — А вот еще, чай-от, я
знаю, у вас пьют, а
как насчет кофею? Дунюшка у меня кофей полюбила.
—
Как зачем? — тоже улыбнулся Смолокуров. —
Знали бы люди да ведали, какова у меня дочка выросла: не урод, не ряба, не хрома, не кривобокая.
— Не
знаю еще,
как вам сказать… Больно уж вы меня тогда напугали, в Комарове-то, — ответил Петр Степаныч. — Не совладать, кажись, с таким делом… Непривычно…
— Должно быть! — передразнил приказчика Марко Данилыч. — Все должен
знать, что у тебя в караване. И
как мог ты допустить на баржах псов разводить?.. А?.. Рыбу крали да кормили?.. Где водолив?
— Солнцо́в мало! — передразнил его Смолокуров. —
Знаю я,
какие дожди-то шли!.. Лень! Вот что! Гуляли, пьянствовали! Вам бы все кой-как да как-нибудь! Раченья до хозяйского добра нет. Вот что!
— И обойду, и посмотрю, и на весах прикину и свою, и чужую, — гневно говорил Смолокуров. — А уж копейки разбойнику не спущу…
Знаю я вас, не первый год с вами хоровожусь!.. Только и норовят, бездельники, чтобы
как ни на есть хозяину в шапку накласть…
— Что?.. Небось теперь присмирели? — с усмешкой сказал он. — Обождите-ка до вечера,
узнаете тогда,
как бунты в караване заводить! Земля-то ведь здесь не бессудная — хозяин управу найдет. Со Смолокуровым вашему брату тягаться не рука, он не то что с водяным, с самим губернатором он водит хлеб-соль. Его на вас, голопятых, начальство не сменяет…
— Знать-то
знает…
как не
знать… Только, право, не придумаю,
как бы это сделать… — задумался приказчик. — Ну, была не была! — вскликнул он, еще немножко подумавши. — Тащи шапку, скидавай сапоги. Так уж и быть, избавлю тебя, потому
знаю, что человек ты добрый — языком только горазд лишнее болтать. Вот хоть сегодняшнее взять — ну
какой черт совал тебя первым к нему лезть?
— Сговоришь с ним!..
Как же!.. — молвил Василий Фадеев. — Не в примету разве вам было,
как он, ничего не видя, никакого дела не разобравши, за сушь-то меня обругал? И мошенник-от я у него, и разбойник-от! Жиденька!.. Веслом, что ли, небо-то расшевырять, коли солнцо́в нет… Собака так собака и есть!.. Подойди-ка я теперь к нему да заведи речь про ваши дела, так он и не
знай что со мной поделает… Ей-Богу!
— Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем, до чего ни коснись, — продолжал Смолокуров. — Вечор под Главным домом повстречался я с купцом из Сундучного ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья. Что, спрашиваю,
как ваши промысла? «
Какие, говорит, наши промысла, убыток один, дело хоть брось».
Как так? — спрашиваю. «Да вот, говорит, в Китае не то война, не то бунт поднялся, шут их
знает, а нашему брату хоть голову в петлю клади».
— Дурак!.. Не обозначились!.. Без тебя
знают, что не обозначились, — крикнул на него Марко Данилыч. — Что на этот счет говорят по караванам? Вот про что тебя, болвана, спрашивают… Слухи
какие ходят для эвтого предмету?.. На других-то есть караванах?
—
Как же ты этого не
знаешь!..
Какой же ты после этого извозчик! — с досадой крикнул Смолокуров.
— А
как же нашему брату
знать, где
какое купечество чаи распивает? — спокойно ответил кузнечевец. — Здесь, ваше степенство, трактиров не перечесть. Кто их
знает, кто куда ходит.
— Куда суешься?.. Кто тебя спрашивает?..
Знай сверчок свой шесток — слыхал это?.. Куда лезешь-то, скажи? Ишь
какой важный торговец у нас проявился! Здесь, брат, не переторжка!..
Как же тебе, молодому человеку, перебивать меня, старика… Два рубля сорок пять копеек, так и быть, дам… — прибавил Орошин, обращаясь к Марку Данилычу.
После того нигде по пристаням его не видали; слухи,
как в яму, вести,
как в воду, — никто ничего про Алешку не
знал.
Но вслух о том заикнуться не смел,
зная,
как дорог был дом на мельнице старухе, его матери.
Ни сам он, ни Татьяна Андревна не
знали,
какие книги пригодны и
какие дочерям в руки брать не годится, потому и спрашивали старичка учителя и других знающих людей,
какие надо покупать книги.
— Микитушка! — радостно вскликнула Татьяна Андревна. — Родной ты мой!.. Да
как же ты вырос, голубчик,
каким молодцом стал!.. Я ведь тебя еще махоньким видала, вот этаким, — прибавила она, подняв руку над полом не больше аршина. — Ни за что бы не
узнать!.. Ах ты, Микитушка, Микитушка!
Знал, что радушное о делах его беспокойство Татьяны Андревны, усердные вкруг него хлопоты идут от бескорыстной любви, от родственного чувства, хоть на самом-то деле
какой уж он был ее сродник?
— Ох, грехи, грехи! — глубоко вздыхая, молвил поп и,
зная, что упрямого Федора Меркулыча в семи ступах не утолчешь, да притом рассчитывая и на благостыню,
какой, может быть, еще сроду не видывал, назначил день свадьбы.
— Я не про то, слушайте,
какой смех-от из этого вышел, — перебил Самоквасов. — Матушку Таифу
знаете?
— Не в том ее горе, Марко Данилыч, — сказал на то Петр Степаныч. — К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она
знала, что этой беды им не избыть. И домá для того в городе приторговала, и, ежели не забыли, она тогда в Петров-от день,
как мы у нее гостили, на ихнем соборе других игумений и стариц соглашала, чтоб заранее к выгонке готовились… Нет, это хоть и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки́ знамое. А вот
как нежданная-то беда приключилася, так ей стало не в пример горчее.
—
Как не помнить? — ответил Марко Данилыч. — Давно
знаю ее, с Дуней вместе обучались.
И так он сказал это слово,
как будто сегодня только
узнал про им же состряпанное дельце.
— Напрасно, — насупившись, прошептал Смолокуров. —
Как ему, сидя в Царицыне,
знать здешни дела макарьевски? Смотри, друг, не завалялось бы у нас… Теперь-то согласен, а через два либо через три дня, ежели
какая линия подойдет, может статься, и откажусь… Дело коммерческое. Сам не хуже меня разумеешь.
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь сам ты
знаешь, что в рыбном деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам и советоваться не стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг
знаю вдоль и поперек. А по незнаемому делу
как зря поступить? Без хозяйского то есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не так, в ответе перед ним будешь.
Тот расчет был у Марка Данилыча, что
как скоро Меркулов
узнает про неслыханный упадок цен, тотчас отпишет Доронину, продавал бы его за
какую ни дадут цену.
Что было у него на душе,
каких мыслей насчет веры Илья Авксентьич держался, дело закрытое, но все
знали, и сам он того не скрывал, что в правилах и соблюденье обрядов был он слабенек.
А
как того горя избыть, сами не
знаем.
—
Как не
знать, Никифор Васильич, — сказала Маргарита. — Старинные благодетели никогда не оставляли нас, убогих, великими своими милостями. Благодарим вас покорно.
Торговки сказали, что не
знают,
какой такой Смолокуров и на свете-то есть.
— Да мы не впервые, давно его
знаем, умеем,
как говорить, — молвила Таифа.
Не сумел дядя Архип путем о том рассказать, не умели и другие бурлаки, что теперь, повскакав с палубы, столпились вдоль борта разглядывать стариц. Только и
узнали матери, что живет Смолокуров на Нижнем базаре, а в
какой гостинице, Господь его
знает.
— Довольно
знаем и Зиновья Алексеича, и Татьяну Андревну, и девиц ихних, — отвечала Таифа. — Не раз у них гащивала,
как они еще на мельнице жили.
— Уж
как я жалела,
как жалела, Марко Данилыч, что не привел Господь вас с Дунюшкой-то с вашей в обители видеть… Дела-то ведь у нас,
знаете,
какие…
—
Знаю, матушка, все
знаю, — ответил с участьем Марко Данилыч. — Из Питера-то не привезли ли чего утешительного? Там-то
как смотрят на ваше дело?
— А пес его
знает, проклятика,
как его, окаянного, угораздило! — вскликнула в сердцах Таифа.
Плакалась Таифа на грозящие беды, жалобилась на тяжкое обстояние и,
зная, что собеседницы из избы сору не вынесут, принялась рассказывать,
как мать Манефа по совету с нею полагает устроиться после выгонки.