Неточные совпадения
По съеме на откуп казенных вод Мокею Данилычу, до той поры
как с ловцами рядиться, гулевых
дней оставалось недели с три.
Как поверить, чтоб она из одной бескорыстной любви к безматерней сиротке решилась беззаветно посвятить ей
дни свои.
Она во всю мочь «караул», а он-то ее перекрикивает: «Жена да боится своего мужа!..»
Дело ночное, шабры сбегутся — сраму-то что, содом-от
какой!..
Дела наши,
дела,
как подумаешь!..
Долго думала Дарья Сергевна,
как бы
делу помочь,
как бы, не расставаясь с Дуней, год, два, несколько лет не жить в одном доме с молодым вдовцом и тем бы заглушить базарные пересуды и пущенную досужими языками городскую молву. Придумала наконец.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие
дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все
как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
Потом через
день, через два опять зачнет рассказывать,
как строго в обителях смотрят за девицами,
как приучают их к скромному и доброму житию по Господним заповедям,
каким рукодельям обучают,
какие книги дают читать и
как поучают их всякому добру старые матери.
— Не знаю, что сказать вам на это, Марко Данилыч, не знаю,
как вам посоветовать.
Дело такое, что надо об нем подумать, да и подумать.
— Этого, матушка, нельзя, — возразил Смолокуров. — Ведь у вас ни говядинки, ни курочки не полагается, а на рыбе на одной Дунюшку держать я не стану. Она ведь мирская, иночества ей на себя не вздевать — зачем же отвыкать ей от мясного? В положенные
дни пущай ее мясное кушает на здоровье…
Как это у вас? Дозволяется?
— Если все так, так, по мне, ничего, — молвил Марко Данилыч. — А
как насчет обученья? Это и для Дуни, и для меня самое первое
дело.
— Насчет обученья вот
как у нас
дело пойдет, — сказала Макрина.
Каждый Божий
день девицы вечером чай кушать к ней собираются, и тут она поучает их,
как надо жить по добру да по правде, по евангельским, значит, заповедям да по уставам преподобных отец…
Ото всей души Марья Гавриловна полюбила девочку, чуть не каждый
день проводила с нею по нескольку часов; от Марьи Гавриловны научилась Дуня тому обращенью,
какое по хорошим купеческим домам водится.
Нежно поглядывая на Дунюшку, рассказывал он Марку Данилычу, что приехал уж с неделю и пробудет на ярманке до флагов, что он, после того
как виделись на празднике у Манефы, дома в Казани еще не бывал, что поехал тогда по
делам в Ярославль да в Москву, там вздумалось ему прокатиться по новой еще тогда железной дороге, сел, поехал, попал в Петербург, да там и застрял на целый месяц.
— Не знаю еще,
как вам сказать… Больно уж вы меня тогда напугали, в Комарове-то, — ответил Петр Степаныч. — Не совладать, кажись, с таким
делом… Непривычно…
— Как-нибудь да
поделим, — молвил Петр Степаныч. — Я и на то, пожалуй, буду согласен, чтоб деньгами за свою часть в заводах получить… Новы бы тогда построил…
— Нет уж увольте, Марко Данилыч, — с улыбкой ответил Петр Степаныч. — По моим обстоятельствам, это
дело совсем не подходящее. Ни привычки нет, ни сноровки.
Как всего, что по Волге плывет, не переймешь, так и торгов всех в одни руки не заберешь. Чего доброго, зачавши нового искать, старое, пожалуй, потеряешь. Что тогда будет хорошего?
Четвертый
день,
как они поставили баржи в пристани
как следует, но, несмотря на мольбы, просьбы, крики, брань и ругань, не могут получить заслуженных денег от Василья Фадеева.
— Деньжонок бы надо, ваше степенство, — сказал Карп Егоров. — Расчетец бы получить. Шутка ли?.. Четвертый
день,
как мы твой караван на место поставили.
— Смирится он!..
Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. — Не на таковского, брат, напали… Наш хозяин и в малом потакать не любит, а тут шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать на него начали, обстали со всех сторон. Ведь мало бы еще, так вы бы его в потасовку… Нечего тут и думать пустого — не смирится он с вами… Так доймет, что до гроба жизни будете нонешний
день поминать…
— Эх, горе-то
какое! — вздохнул Сидорка. — Ну ин вот что: сапоги-то, что я в Казани купил, три целкача дал, вовсе не хожены. Возьми ты их за пачпорт, а деньги, ну их к бесу — пропадай они совсем, подавись ими кровопийца окаянный, чтоб ему ни
дна, ни покрышки.
— Мне всего три целковых получки… А
как засадят, так в самом
деле накладно будет… Дороже обойдется… Я сбегу.
— Сговоришь с ним!..
Как же!.. — молвил Василий Фадеев. — Не в примету разве вам было,
как он, ничего не видя, никакого
дела не разобравши, за сушь-то меня обругал? И мошенник-от я у него, и разбойник-от! Жиденька!.. Веслом, что ли, небо-то расшевырять, коли солнцо́в нет… Собака так собака и есть!.. Подойди-ка я теперь к нему да заведи речь про ваши
дела, так он и не знай что со мной поделает… Ей-Богу!
Вздерут, бывало, забулдыжного буяна-бурлака
как сидорову козу, да ему же велят грош-другой на розги пожертвовать, потому что место казенное, розги
дело покупное, а на них из казны сумм не полагается.
Дошло
дело и до квасу на семи солодах и до того,
как надо печь папушники, чтоб были они повсхожее да попышнее, затем перевели речь на поварское
дело — тут уж ни конца, ни краю не виделось разговорам хозяюшек.
— Уж
как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич,
как не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба —
дело иное: к Успеньеву
дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И то половины с рук не сойдет.
Потому, куда ж его
денешь,
как не на ситцевы фабрики?..
— Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем, до чего ни коснись, — продолжал Смолокуров. — Вечор под Главным домом повстречался я с купцом из Сундучного ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья. Что, спрашиваю,
как ваши промысла? «
Какие, говорит, наши промысла, убыток один,
дело хоть брось».
Как так? — спрашиваю. «Да вот, говорит, в Китае не то война, не то бунт поднялся, шут их знает, а нашему брату хоть голову в петлю клади».
—
Какое же касательство может быть Китаю до сундучников? — с удивленьем и почти с недоверьем спросил Зиновий Алексеич. — Пущай бы их там себе воевали на здоровье, нам-то
какое тут
дело?
— То-то вот и есть… — молвил Смолокуров. — Вот оно что означает коммерция-то. Сундуки-то к киргизам идут и дальше за ихние степи, к тем народам, что китайцу подвластны.
Как пошла у них там завороха, сундуков-то им и не надо. От войны, известно
дело, одно разоренье, в сундуки-то чего тогда станешь класть?.. Вот, поди, и распутывай
дела: в Китае дерутся, а у Старого Макарья «караул» кричат. Вот оно что такое коммерция означает!
— А
как по-твоему? Можно поправить его
дела? — спросил Зиновий Алексеич.
— Слушаю-с, — ответил приказчик и, прокашлявшись в руку, спросил, глядя в сторону: — За простойные
дни как прикажете?
По вечерам и ярманочные, и городские трактиры битком набиты. Чаю выпивают количество непомерное. После,
как водится, пойдут в ход закусочки, конечно, с прибавленьицем. В Москве — в Новотроицком, у Лопашева и в других излюбленных купечеством трактирах — можно только чай пить, но закусывать, а пуще того винца рюмочку выпить — сохрани Господи и помилуй!.. Зазорное
дело!.. У Макарья не то: там и московским, и городовым купцам, яко в пути находящимся, по все
дни и по вся ночи — разрешения на вся.
Лет шестьдесят тому, когда ставили ярманку возле Нижнего, строитель ее, ни словечка по-русски не разумевший, а народных обычаев и вовсе не знавший, пожелал, чтоб ярманочные
дела на новом месте пошли на ту же стать, на
какую они в чужих краях идут.
— Что этого гаду развелось ноне на ярманке! — заворчал Орошин. — Бренчат, еретицы, воют себе по-собачьему —
дела только делать мешают. В
какой трактир ни зайди, ни в едином от этих шутовок спокою нет.
— Хвоста судачьего не продавывал, — с досадой ответил Марко Данилыч. — Всего пятый
день караван на место поставили.
Какой тут торг?.. Запоздал — поздно пришел, на самом стрежне вон меня поставили.
— Замолчишь ли?.. — из себя выходя, во все горло закричал Орошин и так стукнул по столу кулаком, что вся посуда на нем ходенем заходила. — Чего смыслишь в этом
деле?..
Какое тут есть твое понимание?..
— А я полагал, что ты затеваешь с ним
дело какое? — прихлебывая чай, протяжно проговорил Марко Данилыч.
— Эк
как возлюбил ты этого Меркулова… Ровно об сыне хлопочешь, — лукаво улыбнувшись, молвил Смолокуров. — Не тужи, Бог даст, сварганим. Одно только, к Орошину ни под
каким видом не езди, иначе все
дело изгадишь. Встретишься с ним, и речи про тюленя́ не заводи. И с другим с кем из рыбников свидишься и тем ничего не говори. Прощай, однако ж, закалякался я с тобой, а мне давно на караван пора.
Сыновьями не благословил Бог Зиновья Алексеича, не было у него по
делам родного, кровного помощника, на кого бы он мог,
как на самого себя, во всем положиться.
Горемыке-бурлáку
как деньгу на черный
день заработать?
Не дивили свах речи Татьяны Андревны — речи те были обычные, исстари заведенные; завсегда говорятся они, будь невеста хоть совсем старуха, хоть такая перезрелая
дева, по народному присловью, на том свете
какой козлов пасти.
Но
как ихняя квартира в нанято́м доме-особняке на Земляном валу еще не была
как следует устроена, а именины пришлись в пятницу, значит, стола во всей красе устроить нельзя, то и решили отложить пир до Татьянина
дня, благо он приходился в скоромный понедельник.
— Такое уж наше
дело, — отвечал Меркулов. — Ведь я один,
как перст, ни за мной, ни передо мной нет никого, все батюшкины
дела на одних моих плечах остались. С ранней весны в Астрахани проживаю, по весне на взморье, на ватагах, летом к Макарью; а зиму больше здесь да в Петербурге.
Как родного сына, холила и лелеяла «Микитушку» Татьяна Андревна, за всем у него приглядывала, обо всем печаловалась, каждый
день от него допытывалась: где был вчера, что делал, кого видел, ходил ли в субботу в баню, в воскресенье за часы на Рогожское аль к кому из знакомых в моленну, не оскоромился ль грехом в середу аль в пятницу, не воруют ли у него на квартире сахар, не подменивают ли в портомойне белье, не надо ль чего заштопать, нет ли прорешки на шубе аль на другой одеже
какой.
Знал, что радушное о
делах его беспокойство Татьяны Андревны, усердные вкруг него хлопоты идут от бескорыстной любви, от родственного чувства, хоть на самом-то
деле какой уж он был ее сродник?
— Ох, грехи, грехи! — глубоко вздыхая, молвил поп и, зная, что упрямого Федора Меркулыча в семи ступах не утолчешь, да притом рассчитывая и на благостыню,
какой, может быть, еще сроду не видывал, назначил
день свадьбы.
Мужу только угождала, и то из корысти,
день и ночь помышляя,
как бы добиться, чтоб старый, отходя сего света, ей все имение отдал.
Младшую любил,
как брат сестру, а к Лизавете Зиновьевне с самого начала иное чувство в нем зародилось и разгоралось с каждым
днем, с каждым свиданьем.
— Бог не выдаст — свинья не съест, — равнодушно промолвил Марко Данилыч. — А у вас, Дмитрий Петрович, разве есть с ним
дела либо расчеты
какие?