Неточные совпадения
— Да вы бы к Лещовым отписали, у них по всем скитам есть знакомство, — ответила Дарья Сергевна. — Они мигом бы весточкой дохнули на Керженец. Теперь четверта неделя, к Вербному воскресенью и старочка, и белицы были бы
здесь. Нынче
же Пасха ранняя, Благовещенье на Страстной придется, реки пропустят. Разойдутся не раньше мироносицкой.
— И порют
же здесь, братцы! — весело подхватил молодой парень, присевши на брус переобуться. — Летось об эту самую пору меня анафемы угощали… В Самаре здорово порют, и в Казани хорошо, а су́против здешнего и самарские розги и казанские звания не стоят.
— А как
же нашему брату знать, где какое купечество чаи распивает? — спокойно ответил кузнечевец. —
Здесь, ваше степенство, трактиров не перечесть. Кто их знает, кто куда ходит.
— Куда суешься?.. Кто тебя спрашивает?.. Знай сверчок свой шесток — слыхал это?.. Куда лезешь-то, скажи? Ишь какой важный торговец у нас проявился!
Здесь, брат, не переторжка!.. Как
же тебе, молодому человеку, перебивать меня, старика… Два рубля сорок пять копеек, так и быть, дам… — прибавил Орошин, обращаясь к Марку Данилычу.
— Ничего, дело не плохое, — отвечал Смолокуров. — Тут главное дело — охота. Закажи ты в любой гостинице стерляжью уху хоть в сорок рублев, ни приятности, ни вкуса такого не будет. Главное дело охота… Вот бы теперь, мы сидим
здесь на бережку, — продолжал благодушествовать Смолокуров, — сидим в своей компании, и семейства наши при нас — тихо, приятно всем… Чего
же еще?
— Дочку привез, — сказал дядя Архип, — с дочкой, слышь, прибыл. Как
же ей
здесь проживать с нашим братом бурлаком, в такой грязи да в вонище? Для того и нанял в гостинице хорошу хватеру.
— Хорошо так вам говорить, Марко Данилыч, — с горячностью молвила Таифа. — А из Москвы-то, из Москвы-то что пишут?.. И
здесь, к кому ни зайдешь, тотчас с первого
же слова про эту окаянную свадьбу расспросы начинаются… И смеются все. «Как это вы, спрашивают, рогожского-то посла сосватали?» Нет, Марко Данилыч, велика наша печаль. Это… это…
— Не в пример бы лучше теперь
же здесь на досуге нам порешить это дельце, — с заискивающей улыбкой молвил Морковников. — Вот бы мы сейчас с вами пошли в общу каюту да ушицу бы стерляжью али московскую соляночку заказали, осетринки бы хорошенькой, у них, поди, и белорыбицы елабужской можно доспеть. Середа ведь сегодня — мясного не подобает, а пожелаете, что
же делать? Можем для вас и согрешить — оскоромиться. Бутылочку бы холодненького распили — все бы как следует.
— Как
же ты не узнал меня? — спрашивал коридорного Веденеев. — Ведь я три недели уж
здесь живу. Мог бы, кажется, приглядеться.
— А ты подь туда да сядь рядом с женихом-то. Всяку болесть как рукой снимет, — говорила Татьяна Андревна. — Поди
же, поди, Лизавета, ступай, говорят тебе, ступай к нему поскорее — твое место там, а не
здесь. На что это похоже?.. Приехал жених, а она хорониться от него вздумала. Ступай
же, ступай!
— Тронуть-то не тронут, это верно, — сумрачно отвечал Сурмин. — А придется и мне покинуть насиженное место, в город, что ль, перебираться. Ежели разгонят матерей, какая мне будет
здесь работа? С голоду помрешь на безлюдье… Признаться, и я, как Манефа
же, местечко в городу себе приискал.
Опять
же здесь у меня промысел вольный, а там в цех записывайся, да пошлины плати, да опричь того поземельные.
— Зачем
же она не сказала мне?.. Зачем говорила, что увижу таких людей только
здесь, в Луповицах?.. — тоскливо говорила Дуня, не слушая Вареньки.
Повелел Спаситель — вам, врагам, прощати,
Пойдем
же мы в царствие тесною дорогой,
Цари и князи, богаты и нищи,
Всех ты, наш родитель, зовешь к своей пище,
Придет пора-время — все к тебе слетимся,
На тебя, наш пастырь, тогда наглядимся,
От пакостна тела борют
здесь нас страсти,
Ты, Господь всесильный, дай нам не отпасти,
Дай ты, царь небесный, веру и надежду,
Одень наши души в небесны одежды,
В путь узкий, прискорбный идем — помогай нам!
Злые люди тати ищут нас предати,
Идут в путь просторный — над нами хохочут,
Пышность, лесть и гордость удалить не хочут,
Злого князя мира мы не устрашимся,
Что
же нам
здесь, други, на земле делити?
— Что
же нейдешь сюда, под начáл к Матренушке? — спросила Варвара Петровна. — И сыта бы
здесь была, и одета, и обута, и никогда работы на тебе не лежало бы.
Такое ликовствование бывает в небесах, такое
же и
здесь у нас бывает.
—
Здесь сионская горница, — сказала Марья Ивановна. — Такая
же, в какой некогда собраны были апостолы, когда сошел на них дух святый. И
здесь увидишь то
же самое. Смотри, — продолжала она, подходя с Дуней к картине «Излияние благодати».
— Да как
же таить-то их, Марко Данилыч, ежели на фонарных столбах объявления об них приколотим?.. — смеясь, отвечал Никита Федорыч. — Вот наши условия, читайте… В кредит на двенадцать месяцев третья доля, а две трети получаем наличными
здесь, на ярманке, при самой продаже.
— Да вам бы, почтеннейший Дмитрий Петрович, ей-Богу, не грешно было по-дружески со мной обойтись, — мягко и вкрадчиво заговорил Смолокуров. — Хоть попомнили бы, как мы с вами в прошлом году дружелюбно жили
здесь, у Макарья. Опять
же ввек не забуду я вашей милости, как вы меня от больших убытков избавили, — помните, показали в Рыбном трактире письмо из Петербурга. Завсегда помню выше благодеяние и во всякое время желаю заслужить…
— Нешто твой Патап Максимыч не знает, что и́нокиням на свадьбах да на кстинах быть не подобает?.. — не в меру распалившись, кричала она на всю обитель. — С ума, что ли, вы сошли со своим хозяином!.. Нá смех, что ли, он послал тебя? Вон, сейчас
же вон из обители!.. Чтобы духом твоим не пахло
здесь!..
Приидите
же ко мне, избрáнные ото всех племен человеческих, —
здесь, на горе Арарате, на райской реке на Евфрате обращу ваши нужды и печали на покой и отраду.
— Пойдем
же в сад, — стояла на своем Варенька. — Нельзя
здесь оставаться. Простудишься!
Блюдите
же себя опасно, а главное, о том постарайтесь, чтоб, уехав домой, наша гостья не рассказала кому о том, что видела и слышала
здесь.
— Надо
же когда-нибудь домой, — опустя глаза, тихо проговорила Дуня. — Нельзя
же навсегда
здесь оставаться.
— Уж вы, пожалуйста, Авдотья Марковна, не открывайте, о чем мы говорили. Больше тридцати лет
здесь живу, привык… а ежели восстановлю их против себя, мое положение будет самое горькое. Из любви к вам говорил я, из сожаленья, а не из чего другого. Богом прошу, не говорите ничего… А Денисова бойтесь… Пуще всего бойтесь… Это такой враг, каких немного бывает. Смотрите
же, не погубите меня, старика, со всей семьей моей…
— Христос воскресе, золотой мой Егорушка! — крепко обнимая Денисова, восклицала Марья Ивановна. — Задержал ты меня
здесь в Луповицах, давно пора домой, да вот тебя все дожидалась. Хоть денек хотелось пробыть с тобой… Бог знает сколько времени не видались мы… Да как
же ты похудел, узнать тебя нельзя…
— Эта тайна очистит и освятит тебя. Бесплотным силам будешь подобна, и не будет к тебе приступа от горделивого духа злобы и нечестия, — продолжала Марья Ивановна. — Пойдем — ты ведь не принимаешь участия: не радеешь и в слове не ходишь. Все равно, если уйдешь из сионской горницы.
Здесь нельзя говорить, а я хочу кой-что сказать тебе. Пойдем
же.
Опять
же и то, что
здесь можно ей будет во всем исправиться: белья купить, платья и всего другого, что понадобится.
— Да не могу
же я, Патап Максимыч, никаким способом не могу по-вашему сделать, — сказал Герасим Силыч. — Посоветоваться — отчего ж не посоветоваться иной раз. От этого я не прочь, а чтобы долго
здесь заживаться, на это не могу согласиться. У меня ведь тоже свои делишки бывают, частые разъезды, этим ведь мы только и кормимся.
— По мне, что ж? Я
здесь, так
здесь, за Волгой, так за Волгой, — не совсем довольным голосом ответила Дарья Сергевна. — Жить мне недолго, а где в сыру землю ни зароют — все равно. Поверх земли не оставят
же.
— Не мы решили, суд порешил, — сказал Самоквасов. — Я получил свое, хоть не без хлопот — надо было выручать присужденное наследство. И надоела
же мне эта Казань после этого, хоть и родина, а век бы не видать ее. Сюда на житье переехал,
здесь хочу устроиться.
— А зачем
же меня женили силой? Хотел разве я жениться на этой колоде, сватался, что ли? Обманом да силой из Комарова меня выкрали, венчали супротив моей воли… А потом говорил он, что все это вот было его рук дело. А теперь отлынивать стал, намедни
здесь, на этом самом месте говорил, что он делу тому непричастен, — с озлобленьем сказал Василий Борисыч и, поворотясь, застонал и заохал.
— Матушка Манефа ни в какие дела теперь не вступает, все дела по обителям мне препоручила, — сказала мать Филагрия. — Теперь она
здесь, в Комарове, приехала сюда на короткое время, а живет больше в городе, в тех кельях, что накупила на случай выгонки. Целая обитель у нее там, а я здешними делами заправляю, насколько подает Господь силы и крепости. Отдайте мне, это все одно и то
же. И прежде ведь матушка Манефа принимала, а расписки всем я писала. Ермолаю Васильичу рука моя известна.
Опять
же слыхала я их разговоры с Груней, будет что-нибудь одно: или она со всею семьей поселится
здесь, или Патап Максимыч переедет на житье в Вихорево.
Неточные совпадения
«Не спится, няня:
здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем
же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым светом //
Здесь описать его наряд; // Конечно б, это было смело, // Описывать мое
же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; // А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как на больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И что
же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, // Другой с петушьей головой, //
Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
— Да и приказчик — вор такой
же, как и ты! — выкрикивала ничтожность так, что было на деревне слышно. — Вы оба пиющие, губители господского, бездонные бочки! Ты думаешь, барин не знает вас? Ведь он
здесь, ведь он вас слышит.
Что
же касается до обысков, то
здесь, как выражались даже сами товарищи, у него просто было собачье чутье: нельзя было не изумиться, видя, как у него доставало столько терпения, чтобы ощупать всякую пуговку, и все это производилось с убийственным хладнокровием, вежливым до невероятности.