Неточные совпадения
В лесах
за Волгой бедняков, какие живут на Горах, навряд найти, зато и заволжским тысячникам далеко до нагорных богачей. Только
эти богачи для бедного люда не в пример тяжелей, чем заволжские тысячники. Лесной народ добродушней, проще, а нагорному пальца в рот не клади. Нагорный богач норовит из осмины четвертину вытянуть, из блохи голенище скроить.
И что уж
за язык у
этой подлюхи — так ведь и режет, так и режет…
И сегодня на базаре похваляется, что
это, говорит,
за рыба — соленый судак?..
Хоть
эти работы при отдаче в науку ребят в уговор не входили, однако ж родители на Терентьевну
за то не скорбели, а еще ей же в похвалу говаривали: «Пущай-де к трудам пострелов приучает».
— Да, Марко Данилыч, вот уж и восемь годков минуло Дунюшке, — сказала Дарья Сергевна, только что встали они из-за стола, — пора бы теперь ее хорошенько учить. Грамоту знает, часослов прошла, втору кафизму читает, с завтрашнего дня думаю ее
за письмо посадить… Да
этого мало… Надо вам подумать, кому бы отдать ее в настоящее ученье.
—
Это из училища-то, что ли? Ни
за что на свете!.. Чему научат?.. Какому бесу, прости Господи!
—
Это за часами-то в Великую пятницу? Из пятницы в субботу переехала, — засмеялся Марко Данилыч, отворачиваясь от окна.
— Ну
это ладно, хорошо, — молвил Марко Данилыч. — А где ж такую взять, чтоб завсегда при ней была, безотлучно смотрела бы
за ней?
—
Это гулена-то, гульба-то, — молвила Макрина. — Да у нас по всем обителям на общу трапезу ее составляют. Вкушать ее ни
за малый грех не поставляем, все едино что морковь али свекла, плод дает в земле, во своем корню. У нас у самих на огородах садят гулену-то. По другим обителям больше с торгу ее покупают, а у нас садят.
— Напрасно так говорите, — покачивая головой, сказал Смолокуров. — По нонешнему времени
эта коммерция самая прибыльная — цены, что ни год, все выше да выше, особливо на икру.
За границу, слышь, много ее пошло, потому и дорожает.
— А тебе бы нишкнуть, коли хозяин разговаривает! — крикнул Марко Данилыч, швырнув в приказчика бывшим у него в руке лещом. — Перечить!.. Я задам вам, мошенникам!.. Что
это за сушь?.. Глянь-ка, пощупай!.. Копейки на две против других будет дешевле!.. Недобор доправлю — ты
это знай!..
— Своего, заслуженного просим!.. Вели рассчитать нас, как следует!.. Что же
это за порядки будут!.. Зáдаром людей держать!.. Аль на тебя и управы нет? — громче прежнего кричали рабочие, гуще и гуще толпясь на палубе. С семи первых баржей, друг дружку перегоняя, бежали на шум остальные бурлаки, и все становились перед Марком Данилычем, кричали и бранились один громче другого.
— Да, оно так-то так, что про
это говорить. Вестимо, больше потерпишь, да уж ты помилосердуй, заставь
за себя Бога молить… Ведь ты наша заступа, на тебя наша надежа — как Бог, так и ты. Сделай милость, пожалей нас, Василий Фадеич, — слезно умолял дядя Архип приказчика.
—
Это что у тебя
за отметки? Сбежал, сбежал, сбежал.
И Орошин и другие рыбники Митенькой звали Веденеева, хоть
этот Митенька ростом был вершков тринадцати, а возрастом далеко
за двадцать лет.
— И то ведь я пришел покалякать с тобой, — ответил Марко Данилыч, принимаясь
за налитую чашку. — Скажи ты мне, Зиновий Алексеич, по самой сущей, по истинной правде, вот как перед Богом… Что
это у тебя вечор так гребтело, когда мы с тобой насчет
этого Меркулова толковали.
На глазах родителей девочки делали что хотели — и хорошее и дурное,
за хорошее их не хвалили,
за дурное не бранили и ничем не грозили, а кротко объясняли, почему
это дурно и почему того делать не след.
— Да ведь
это, по-моему, просто надувательство, — молвил удивленный Самоквасов. — На что же
это похоже?.. Как же
это так?.. Вдруг у меня нет ни копейки — и я двадцать тысяч ни
за что ни про что получаю?.. Да
это ни с чем не сообразно… Ну, а как сроки выйдут?
— Да могло ль прийти в голову, что вы эдак деньгами швырять станете? Ведь
за все зá
это на плохой конец ста полтора либо два надо было заплатить!.. Ежели б мы с Зиновеем Алексеичем знали
это наперед, неужто бы согласились ехать с вами кататься?
— Объявился несостоятельным: вчера об
этом я письмо получил. Моих тысячи тут
за три село, — продолжал Марко Данилыч. — Администрацию назначат либо конкурс. Ну и получай пять копеек
за рубль. А я говорю: ежели ты не заплатил долгу до последней копейки, иди в кабалу, и жену в кабалу, и детей — заработали бы долг… Верно ли говорю?
— Говорил, что надо подождать, — почесывая затылок, будто с обиженным видом молвил старшой из ловецкой артели. — Что
это за тоня! Разве такие бывают! Только званье одно…
— Эк что наставили, — покачивая головой, сказал Дмитрию Петровичу Смолокуров. — Да
этого, сударь, десятерым не съесть. Напрасно, право, напрасно так исхарчились. Знал бы, ни
за что бы в свете не поехал с вами кататься.
Тюлень, писал он, в цене с каждым днем падает, ежели кому и
за рубль с гривной придется продать, так должен
это за большое счастье сочесть.
Опять приходят на память Груни слова: «И ежели после молитвы станет у тебя на душе легко и спокойно, прими
это, Дуня,
за волю Господню, иди тогда безо всякого сомненья
за того человека».
В тот день, после обычного крестного хода на воду, купцы по лавкам служили благодарные молебны
за окончание дел и раздавали при
этом щедрую милостыню.
Стариц да белиц будет
за тысячу,
это одних «лицевых», которы, значит, по паспортам проживают; потаенных еще сотни две наберется.
— Та-а-ак-с, — протянул Василий Фадеев. — Из-за Волги, из Комарова… Не слыхивал про такой…
Это город, что ли, какой, Комаров-от?
— Вот
это дело — важнец!.. — тряхнув головой, радостно вскликнул Прожженный. — Вокруг такой статьи не грех поработать… Что
за дельце такое?
Живучи в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч ни разу не сказал им про Веденеева, к слову как-то не приходилось. Теперь
это на большую досаду его наводило, досадовал он на себя и
за то, что, когда писал Зиновью Алексеичу, не пришло ему в голову спросить его, не у Макарья ли Веденеев, и, ежели там, так всего бы вернее через него цены узнать.
—
Это тебе
за то, что письмо поспешил привезти… — промолвил он, когда Фадеев раболепно целовал щедрую руку. — С Богом.
—
За что ж
это вы его так про́звали, батюшка? — спросила Татьяна Андревна.
— Вот
это уж нехорошо, — заметила Татьяна Андревна. — Грех!.. Божьих угодников всуе поминать не следует. И перед Богом грех, и люди
за то не похвалят… Да… Преподобный Никита Сокровенный великий был угодник. Всю жизнь в пустыне спасался, не видя людей, раз только один Созонт диакон его видел. Читал ли ты, сударь, житие-то его?
— Да ведь у нас с вами об
этом лесе не один раз было толковано, Василий Петрович, — отвечала Марья Ивановна. —
За бесценок не отдам, а настоящей цены вы не даете. Стало быть, нечего больше и говорить.
— Можно бы, я полагаю, и осетринки прихватить, — будто нехотя проговорил Морковников. — Давеча в Василе ботвиньи я с осетриной похлебал — расчудесная, а у них на пароходе еще, пожалуй, отменнее. Такая, я вам доложу, Никита Федорыч, на
этих пароходах бывает осетрина, что в ином месте ни
за какие деньги такой не получишь… — Так говорил Василий Петрович, забыв, каково пришлось ему после васильсурской ботвиньи.
— А
это что
за штука такая? — с недоуменьем спросил Морковников. — Мне подай, братец, с хренком да с уксусцо́м, — промолвил он, обращаясь к половому.
— Телячьи ножки тебе приказаны, а ты ни с места!.. Что ж
это такое? На что похоже? Что у вас
за дикие порядки?
А что
это за вера фармазонская?..
— Да что
это за фармазоны такие, Василий Петрович? Растолкуйте мне, пожалуйста, — с любопытством спрашивал Никита Федорыч.
— Что ж
это за вера? В чем она состоит? — с возрастающим любопытством спрашивал Меркулов.
— Странно все
это, Василий Петрович, — в раздумье молвил Меркулов. — А мне бы, признаться, хотелось узнать хорошенько, что
это за вера такая…
И что
это за волшебные портреты?..
— Как «что
за невеста»?.. Отлынивать вздумал, отрекаться?.. Нет, брат, шалишь —
этого нельзя, — весело смеясь, говорил Дмитрий Петрович. — По нем тоскуют, убиваются, ждут его не дождутся, а он: «Что
за невеста?» Завтра же нажалуюсь на тебя Лизавете Зиновьевне.
— Кто сказал? — молвил ему в ответ Веденеев. — Первый сказал мне Зиновей Алексеич, потом Татьяна Андревна, потом сама Лизавета Зиновьевна, и… Я ведь с ними еще до письма твоего познакомился. В лодке катались, рыбачили… Сегодня в театре вместе были… Ну молодец же ты, Никита Сокровенный!.. Сумел невесту сыскать!..
Это Бог тебе
за доброту… Право!
— Ай вай мир!.. Да
это зе никак невозможно!.. Да
это зе ни на цто не похозе! — резким гортанным голосом, судорожно кашляя и тоже колотя в дверь рукой с другой стороны, кричал какой-то жидок. А
за ним подняли «гевалт» и другие сыны Авраама, ровно сельди в бочонке набитые в соседнем номере.
«Что бы
это значило? — мелькнуло в уме Никиты Федорыча. — Что
за дело такое?.. Отчего
это он такой?..»
«
За что
это? — скорбно шептала она.
Так все они теперь из-за
этих епископов не в добрых ладах с Манефиными, — истинной правды там не добьешься…
— Да все в беспокойствах, все в хлопотах, — участливо промолвила Ираида. — В город на житье сбирается, до выгонки хочет там устроиться… А тут еще
эти неприятности одна вслед
за другой: Марья Гавриловна замуж вышла, Прасковья Патаповна…
Неточные совпадения
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он пьет — все пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так, он хозяин,
это ясно: // И Тане уж не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте,
за мною. // Вот
это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Но я плоды моих мечтаний // И гармонических затей // Читаю только старой няне, // Подруге юности моей, // Да после скучного обеда // Ко мне забредшего соседа, // Поймав нежданно
за полу, // Душу трагедией в углу, // Или (но
это кроме шуток), // Тоской и рифмами томим, // Бродя над озером моим, // Пугаю стадо диких уток: // Вняв пенью сладкозвучных строф, // Они слетают с берегов.
— Покупайте, Павел Иванович, — сказал он. —
За именье можно всегда дать
эту <цену>. Если вы не дадите
за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.
— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с
этим словом, перемена лиц и физиогномии… «
За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.