Неточные совпадения
Марку Данилычу старица Божия понравилась; целые
вечера проводил он с ней в беседах не только от Божественного писания, но и о мирских делах; ловкая уставщица
была и в них сведуща…
И
были, и небылицы по целым
вечерам стала она рассказывать Марку Данилычу про девиц, обучавшихся в московских пансионах, и про тех, что дома у мастериц обучались.
— Не сглазил ли ее кто? Мудреного тут нет. Народу много, а на нее, голубоньку,
есть на что посмотреть, — молвила Дарья Сергевна. — Спрысну ее через уголек — Бог даст, полегчает… Ложитесь со Христом, Марко Данилыч; утро
вечера мудренее… А я, что надо, сделаю над ней.
— В трактир пошел!.. В тот, куда рыбны торговцы по
вечерам чай ходят
пить, — сказал ему Марко Данилыч.
По
вечерам и ярманочные, и городские трактиры битком набиты. Чаю
выпивают количество непомерное. После, как водится, пойдут в ход закусочки, конечно, с прибавленьицем. В Москве — в Новотроицком, у Лопашева и в других излюбленных купечеством трактирах — можно только чай
пить, но закусывать, а пуще того винца рюмочку
выпить — сохрани Господи и помилуй!.. Зазорное дело!.. У Макарья не то: там и московским, и городовым купцам, яко в пути находящимся, по все дни и по вся ночи — разрешения на вся.
Поездки в гости, в театр, на
вечера отуманили Лизу с Наташей; ничего подобного до тех пор они не видали,
было им боязно и тягостно среди нового общества.
Оно, чистое, непорочное,
было еще безмятежно, как зеркальная поверхность широко раскинувшегося озера в тихий, ясный июньский
вечер.
Под
вечер больной забылся, и все, кто при нем
были, один по другому из душной горницы вышли.
А Наташа про Веденеева ни с кем речей не заводит и с каждым днем становится молчаливей и задумчивей. Зайдет когда при ней разговор о Дмитрии Петровиче, вспыхнет слегка, а сама ни словечка. Пыталась с ней Лиза заговаривать, и на сестрины речи молчала Наташа, к Дуне ее звали — не пошла. И больше не слышно
было веселого, ясного, громкого смеха ее, что с утра до
вечера, бывало, раздавался по горницам Зиновья Алексеича.
А старая ханша свое продолжает: «Верно я знаю, сын мой любезный, что на другой день джу́мы,
вечером поздно,
будет у ней в гостях собака-гяур, ее полюбовник.
Бились, бились с раннего утра до позднего
вечера, не
пивши, не
евши, никакого нет толку.
Зипун под голову, постель — дощатый, ру́бчатый помост, одеяло — синее небо, хоть в тот
вечер было оно вовсе не синее, а ровно смоль черное.
А по
вечерам, особливо под праздники, сходятся они в келью, котора попросторней, и там сначала божественные книги читают, а потом зачнут
петь свои фармазонские песни.
— Да… сегодня… то бишь вчера… Перед
вечером — часов этак в семь, должно
быть, — рассеянно и как-то невпопад говорил Меркулов, то взглядывая на Лизу, то, видимо, избегая ее огорченных взоров.
Не тут-то
было — Феклист, а пуще его дородная и сильно к
вечеру под влиянием настоечки разговорившаяся Федоровна, перебивая друг друга, стали ему предлагать разные снадобья, клятвенно заверяя, что от них всякую болезнь с него как рукой снимет.
Еще до возврата Меркулова как-то
вечером Дмитрий Петрович чай
пил у Дорониных,
были тут еще двое-трое знакомых Зиновью Алексеичу. Беседу вели, что на ярманке стали пошаливать. Татьяна Андревна, к тем речам прислушавшись, на Петра Степаныча речь навела.
— Ехать пора, засветло, покамест у Кисловых спать не легли, надо в город
поспеть, — сказал он. — Отдохну маленько у них, да пораньше и в монастырь. К
вечеру завтра надо домой
поспеть…
— Нет уж, увольте меня, ваше высокопреподобие, — сказал Пахом. — Надо к
вечеру домой
поспеть.
Ровно через неделю после собора Божьих людей, также в субботу, под
вечер, приехали в Луповицы Кислов и Строинский, пришли матрос Фуркасов и дьякон Мемнон.
Был на тот день назначен «привод» Дуни и Василисушки.
— Так вот что: парень ты речистый, разговоры водить мастер. Такого мне теперь и надо, — сказал Марко Данилыч. — Сегодня
вечером приходи в Рыбный трактир, там
будут все наши. А дело
будет тебе вот какое…
— Тогда
будет нарушено условие. За вычетом неустойки, тогда вы сто пятьдесят пять тысяч и вексели обратно получите, а мы весь караван продадим Онисиму Самойлычу. Он вчера
вечером и сегодня чем свет присылал разведать, совсем ли мы покончили с вами, — сказал Дмитрий Петрович.
Вечером долго сидели за чайным столом. Шли разговоры веселые, велась беседа шутливая, задушевная. Зашла речь про скиты, и Патап Максимыч на свой конек попал — ни конца, ни краю не
было его затейным рассказам про матерей, про белиц, про «леших пустынников», про бродячих и сидячих старцев и про их похожденья с бабами да с девками. До упаду хохотал Сергей Андреич, слушая россказни крестного; молчала Аграфена Петровна, а Марфа Михайловна сказала детям...
Иные приехали еще накануне праздника с
вечера, другие рано поутру, и все
были в церкви.
Поздно
вечером Аграфена Петровна добралась до «губернии». Сыскать дом Сивкова
было нетрудно, каждый его знал. Супротив того дома
был широкий одноэтажный деревянный постоялый двор; в нем на пути в Луповицы останавливалась на несколько часов вихоревская тысячница, не подозревая, что напротив постоялого двора
была тогда Дуня.
— А завтра под
вечер либо послезавтра утром поедет она, куда ей надобно, с нашей Акулиной Егоровной, сродница хозяину-то
будет.
Вечером Дуня легла в своей комнате, там же приготовили постель и Аграфене Петровне. Хоть обе
были утомлены от дороги, но сон ни к той ни к другой что-то не приходил.
Иные стали обращаться к ней с просьбами о помощи, другие просто денег просили взаймы, третьи уж не просили, а просто-напросто требовали крупных сумм на общественные надобности — на дамские
вечера в клубе, на музыку, даже на благородные театральные представления, до которых богатой наследнице никакого дела не
было.
— Исправник и становой не один раз наказывали, чтобы в каждой деревне караулам
быть, только их николи не бывает, — отвечал Асаф. — Дойдет до тебя черед, с
вечера пройдешь взад да вперед по улице, постучишь палкой по клетям да по амбарам, да и в избу на боковую. Нет, на этот счет у нас слабовато.
— Да, попробуй-ка пальцем тронуть Прасковью Патаповну, — охая, промолвил Василий Борисыч. — Жизни не рад
будешь. Хоть бы уехать куда, пущай ее поживет без мужа-то, пущай попробует, небойсь и теперь каждый
вечер почти шлет за мной: шел бы к ней в горницу. А я без рук, без ног куда пойду, с печки даже слезть не могу. Нет уж, уехать бы куда-нибудь хоть бы на самое короткое время, отдохнуть бы хоть сколько-нибудь.
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на
вечер зовут: // Там
будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде
поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Он оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой то грустной, то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят // Письмо: князь N покорно просит // Его на
вечер. «Боже! к ней!.. // О,
буду,
буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним? в каком он странном сне! // Что шевельнулось в глубине // Души холодной и ленивой? // Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?
Весь
вечер Ленский
был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Что может
быть на свете хуже // Семьи, где бедная жена // Грустит о недостойном муже, // И днем и
вечером одна; // Где скучный муж, ей цену зная // (Судьбу, однако ж, проклиная), // Всегда нахмурен, молчалив, // Сердит и холодно-ревнив! // Таков я. И того ль искали // Вы чистой, пламенной душой, // Когда с такою простотой, // С таким умом ко мне писали? // Ужели жребий вам такой // Назначен строгою судьбой?
В глуши что делать в эту пору? // Гулять? Деревня той порой // Невольно докучает взору // Однообразной наготой. // Скакать верхом в степи суровой? // Но конь, притупленной подковой // Неверный зацепляя лед, // Того и жди, что упадет. // Сиди под кровлею пустынной, // Читай: вот Прадт, вот Walter Scott. // Не хочешь? — поверяй расход, // Сердись иль
пей, и
вечер длинный // Кой-как пройдет, а завтра то ж, // И славно зиму проведешь.