Неточные совпадения
— Да они у нас в гостинице стоят, — сказал коридорный. —
Другу неделю здесь проживают. В двадцать первом и в двадцать втором номере, от вас через три номера. С семейством
приехали.
А
приехал он на родину уж единственным наследником после умерших вскоре один за
другим отца, старшего бездетного брата и матери.
— Таких же, как и все, — ответила Таисея. — Сначала-то в недоуменье была, и на того думала, и на
другого; чего греха таить, мекала и на тебя, и как
приехала из Питера Таифа, так все это дело и распутала, как по ниточкам. А потом и сам Патап Максимыч сказывал, что давно Василья Борисыча в зятья себе прочил.
На
другой день, а это было как раз в то утро, когда Никита Федорович впервые
приехал к невесте, в грустном безмолвье, в сердечной кручине сидела, пригорюнясь, одинокая Дуня. Вдруг слышит — кто-то тревожно кричит в коридоре, кто-то бежит, хлопают двери, поднялась беготня… Не пожар ли, не горит ли гостиница?.. Нет… «Задавили, задавили!» — кричат… И все вдруг стихло.
На
другой же день, как купил их, двое книжников
приезжало — один из Москвы,
другой изо Ржева…
Вскоре после того, как Марью Ивановну ввели по владение пустошами, сама она
приехала на новые свои земли. У миршенского крестьянина, что жил
других позажиточней, весь дом наняла она. Отдохнувши после приезда, вздумала она объехать межи своего владенья. Волостной голова, двое миршенских стариков и поверенный вместе с нею поехали.
И
другое иногда приходило на разум Марку Данилычу: «Девка на возрасте, кровь играет, замуж бы ей поскорей…» И
приезжали женихи, все люди хорошие, богатые, а из себя красавцы — двое из Москвы, один из Ярославля, один из Мурома…
Приехала Аграфена Петровна, и Дуня сначала ей обрадовалась, разговорилась было, даже повеселела, но на
другой же день опять за книги села, и «сердечный ее
друг» не мог слова от нее добиться.
— Пока ничего еще, а стала я замечать, что, как только
приехала к нам эта Марья Ивановна, Дунюшка совсем
другая стала, — понизив голос, отвечала Дарья Сергевна.
Ежели б
приехала, беспременно бы прислала за чем-нибудь на село, насчет съестного там, что ли, али чего
другого.
Уж после отправки к Дуне письма вспомнила Дарья Сергевна про Аграфену Петровну. Хоть в последнее время Дуня и переменилась к своему «
другу любезному», стала к ней холодна и почти совсем избегала разговоров с ней, однако, зная доброе сердце Аграфены Петровны, Дарья Сергевна послала к ней нарочного. Слезно просила ее
приехать к больному вместе с Иваном Григорьичем и со всеми детками, самой съездить за Дуней, а Ивана Григорьича оставить для распорядков по делам Марка Данилыча…
— Перестаньте, — сказал тот, поднимая Дарью Сергевну. — Что это вы? Я по-человеческому — со всяким то же может случиться. Со мной бы случилось, разве Марко Данилыч не
приехал бы ко мне?.. Сказано: «
Друг друга тяготы носи́те и тем исполните закон Христов».
У нее в
других губерниях находятся большие и хорошие вотчины, а
приезжает сюда в нарочитое токмо время и тогда проживает в большом доме у своих двоюродных братьев…
Иные
приехали еще накануне праздника с вечера,
другие рано поутру, и все были в церкви.
На
другой день, после того как отец Прохор воротился домой, Аграфена Петровна к нему
приехала. Сказанные им слова, что Дуня «пропала без вести», до того поразили вихоревскую тысячницу, что вся она помертвела и долгое время в себя не могла прийти. Отец Прохор догадался, что она не просто знакомая Смолокуровым, а что-нибудь поближе. Когда пришла в себя Аграфена Петровна и немного поуспокоилась, сказал он...
Никифор между тем
приехал и, получив доверенность, на
другой же день покатил в Унжу.
— Когда с Груней мы к нему
приехали, был он без языка и только одной рукой владел немножко. Груня поехала в Рязанскую губернию за дочерью его. И в тот день, как они воротились,
другой удар случился с ним. Так и покончил жизнь.
На
другой день рано поутру Аграфена Петровна послала нарочного с письмом к Патапу Максимычу. Она просила его как можно скорей
приехать в Вихорево. Чапурин не заставил себя долго ждать — в тот же день поздним вечером сидел он с Груней в ее горнице.
— А ты пустяков не плети, — сказал Патап Максимыч. — Сейчас с Груней говорил и знаю, зачем ты
приехал. Не к ней пожаловал и не к Ивану Григорьичу, а к кому-то
другому.
Он застал жену без языка. Так и не пришлось ему двух слов сказать. На похоронах он громко подпевал городецким дьячкам — скитницы не пожаловали петь к Патапу Максимычу, очень уж сердилась на брата мать Манефа, — и сама не поехала и
другим не велела ездить. Все ее слов послушались, никто из сбирательниц не
приехал в Осиповку.
— Прощайте, Семен Петрович, — сказала ему она. — Ермолаю Васильичу и всем домашним его поклонитесь от меня и ото всей нашей обители. Скажите им, что мы всегдашние их молитвенники. А ответ сегодня же вам пришлю. Только насчет будущего времени, прошу я вас, у матери Таисеи и ни в какой
другой обители не останавливайтесь, а случится
приехать в наш скит, взъезжайте к Ермилу Матвеичу, иконнику. Строго об этом накажу и матери Таисее и прочим игуменьям. Прощайте, Семен Петрович, всякого вам благополучия.
На
другой либо на третий день
приехал в город Патап Максимыч и познакомился с известным ему заочно Мокеем Данилычем. Не на долгое время
приехала и Груня порадоваться радости давнишнего своего
друга. Кроме Патапа Максимыча,
приехал Чубалов, и пошел у молодых пир, где дорогими гостями были и Колышкины муж с женой. Патап Максимыч звал выходца на русскую землю из бусурманского плена к себе в Осиповку и отправился вместе с ним за Волгу.
Ни Патап Максимыч, ни Дуня словом не сказали, и никто из
других не сказал Мокею Данилычу, кого встретит он в Осиповке;
приехал он туда и был крайне удивлен пустотой в доме.
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш
друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. //
Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Кипя враждой нетерпеливой, // Ответа дома ждет поэт; // И вот сосед велеречивый // Привез торжественно ответ. // Теперь ревнивцу то-то праздник! // Он всё боялся, чтоб проказник // Не отшутился как-нибудь, // Уловку выдумав и грудь // Отворотив от пистолета. // Теперь сомненья решены: // Они на мельницу должны //
Приехать завтра до рассвета, // Взвести
друг на
друга курок // И метить в ляжку иль в висок.
Но день протек, и нет ответа. //
Другой настал: всё нет, как нет. // Бледна как тень, с утра одета, // Татьяна ждет: когда ж ответ? //
Приехал Ольгин обожатель. // «Скажите: где же ваш приятель? — // Ему вопрос хозяйки был. — // Он что-то нас совсем забыл». // Татьяна, вспыхнув, задрожала. // «Сегодня быть он обещал, — // Старушке Ленский отвечал, — // Да, видно, почта задержала». — // Татьяна потупила взор, // Как будто слыша злой укор.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с
другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды
приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Многие из них уже были ему знакомы;
другие были хоть
приезжие, но, очарованные ловким видом умеющего держать себя господина, приветствовали его, как знакомые.