Неточные совпадения
Что было
в тех домах картин, мраморных статуй, дорогих мебелей, какие теплицы были при них, какие
цветы редкостные, плоды, деревья…
Показалась
в дверях Дуня и зарделась, как маков
цвет. Положив здоровенную ладонь на круглое, пышное плечико дочери, Марко Данилыч подвел ее к Татьяне Андревне, а потом к дочерям ее. И Дарью Сергевну с Татьяной Андревной познакомил.
— Ох уж эти мне затеи! — говорила она. — Ох уж эти выдумщики! Статочно ль дело по ночам
в лодке кататься! Теперь и
в поле-то опасно, для того что росистые ночи пошли, а они вдруг на воду… Разум-от где?.. Не диви молодым, пожилые-то что? Вода ведь теперь холодна, давно уж олень копытом
в ней ступил. Долго ль себя остудить да нажить лихоманку. Гляди-ка, какая стала —
в лице ни кровинки. Самовар поскорее поставлю, липового
цвету заварю. Напейся на ночь-то.
И, не слушая речей Дуни, вышла из комнаты, велела поставить самовар и, заварив липового
цвета с малиной, напоила свою любимицу и, укутав ее
в шубу, положила
в постель.
Мрачно ходил Марко Данилыч по комнате, долго о чем-то раздумывал… Дуня вошла. Думчивая такая,
цвет с лица будто сбежал. Каждый день подолгу видается она с Аграфеной Петровной, но нет того, о ком юные думы, неясные, не понятые еще ею вполне тревожные помышленья. Ровно волной его смыло, ровно ветром снесло. «Вот уж неделя, как нет», — думает Дуня… Думает, передумывает и совсем теряется
в напрасных догадках.
Осень на дворе, а у них розаны
в полном
цвету…
— Сто шесть, пожалуй, и больше наберется, — молвил Василий Петрович. —
В нашей вотчине три ста душ, во Владимирской двести да
в Рязанской с чем-то сотня. У барина, у покойника, дом богатейший был… Сады какие были, а
в садах всякие древа и
цветы заморские… Опять же ранжереи, псарня, лошади… Дворни видимо-невидимо — ста полтора. Широко́ жил, нечего сказать.
Вся
в белом, Лиза стоит у окна, склонясь над связкой поставленных
в воду ярких
цветов. Заслышав шаги, быстро она обернулась...
Вот, коли
в угоду, театральная, вот и ро́маны. «Садовник городской и деревенский», по части
цветов, значит, а вот «Коновал городской и деревенский» — книга полезная, ежель у кого лошадка захворает…
Вышел из саду Корней, а Марко Данилыч, склонивши голову, медленными шагами стал ходить взад и вперед по дорожке, обсаженной стоявшею
в полном
цвету благоуханной сиренью.
— Пора отложить суету, время вступить вам на «путь». Я сама
в ваши годы пошла путем праведным, — понизив голос, сказала Варенька. — Однако пойдемте, я вам сад покажу… Посмотрите, какой у нас хорошенький садик —
цветов множество, дядя очень любит
цветы, он целый день
в саду, и мама тоже любит… Какие у нас теплицы, какие растения — пойдемте, я вам все покажу..
И девушки, взявшись под руку, вышли на обильно установленную
цветами мраморную террасу, а потом медленными шагами спустились
в сад по широким ее ступеням.
После этого разговора Строинский по целым ночам просиживал с унтер-офицером и мало-помалу проникал
в «тайну сокровенную». Месяцев через восемь тот же унтер-офицер ввел его
в Бендерах
в сионскую горницу. Там все были одеты
в белые рубахи, все с зелеными ветвями
в руках; были тут мужчины и женщины. С венком из
цветов на голове встретил Строинского при входе пророк. Грозно, даже грубо спросил он...
Не от врага же родились и древа и
цветы, как невесту
в брачный день украшающие землю, — возразил Строинский.
Высокие, чуть не до неба, пальмы, рощи бананов,
цветы орхидей и кактусов, да не такие, что
цветут в луповицких теплицах, а больше, ярче, красивей, душистей.
Так говорила девушка
в полном
цвете молодости, пышная, здоровая, несмотря на давнее уж умерщвление плоти.
Раз с Катенькой вдвоем сидела Дуня
в тенистой аллее цветущих лип. Было тихо, безмолвно
в прохладном и благовонном местечке, только пчелы гудели вверху, обирая сладкую добычу с душистых
цветов. Разговорились девушки, и обмолвилась Дуня, помянула про Самоквасова.
В это время вдали показалась Марья Ивановна. Медленными величавыми шагами шла она навстречу, то заглядывая
в кусты, то поднимая взоры к вершинам деревьев, то останавливаясь у цветников, любуясь на роскошные
цветы и упиваясь их благовонием.
Вошел он
в комнату, где сидели и гости и хозяева. Со всеми поздоровавшись, поклонился он Дуне и весь побледнел. Сам ни словечка, стоит перед нею как вкопанный. Дуня слегка ему поклонилась и зарделась, как маков
цвет. Постоял перед ней Самоквасов, робко, скорбно и страстно поглядел на нее, потом отошел
в сторону и вступил
в общий разговор. Аграфена Петровна улучила минуту и прошептала ему несколько слов. Немного погодя сказала она Дуне...
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный,
в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Неточные совпадения
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, // Вы, равнодушные счастливцы, // Вы, школы Левшина птенцы, // Вы, деревенские Приамы, // И вы, чувствительные дамы, // Весна
в деревню вас зовет, // Пора тепла,
цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. //
В поля, друзья! скорей, скорей, //
В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший
цвет.
Уж темно:
в санки он садится. // «Пади, пади!» — раздался крик; // Морозной пылью серебрится // Его бобровый воротник. // К Talon помчался: он уверен, // Что там уж ждет его Каверин. // Вошел: и пробка
в потолок, // Вина кометы брызнул ток; // Пред ним roast-beef окровавленный // И трюфли, роскошь юных лет, // Французской кухни лучший
цвет, // И Страсбурга пирог нетленный // Меж сыром лимбургским живым // И ананасом золотым.
Но, получив посланье Тани, // Онегин живо тронут был: // Язык девических мечтаний //
В нем думы роем возмутил; // И вспомнил он Татьяны милой // И бледный
цвет, и вид унылый; // И
в сладостный, безгрешный сон // Душою погрузился он. // Быть может, чувствий пыл старинный // Им на минуту овладел; // Но обмануть он не хотел // Доверчивость души невинной. // Теперь мы
в сад перелетим, // Где встретилась Татьяна с ним.
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж тем // Между двух теток, у колонны, // Не замечаема никем, // Татьяна смотрит и не видит, // Волненье света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, //
В деревню, к бедным поселянам, //
В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим
цветам, к своим романам // И
в сумрак липовых аллей, // Туда, где он являлся ей.