Неточные совпадения
Знавал Марко Данилыч иных из названных Макриной и соглашался со старицей, что
в самом деле жены они добрые, матери хорошие, потому, главное, прибавлял он, что живут во
страхе Господнем.
«
Страх Божий при обученье девиц у нас
в обители первое дело, — спешит тогда отвечать Макрина, — потому что и
в Писании сказано: «
Страх Божий начало премудрости…» И, сказавши, опять замолчит либо сведет речь на другое.
Носила бы только
в сердце
страх Божий, да опасно хранила бы себя от мирских со́блазнов…
В тоске,
в смертном
страхе и горе подкупил он сторожей и с помощью их бежал из карантина.
— Дорогонько, чать, дали? — молвил купчина и, не дождавшись ответа, продолжал: — Нонича, сударыня, эти ямщики, пес их возьми, и с живого, и с мертвого дерут что захотят.
Страху не стало на них. Знают, собаки, что пешком не пойдешь, ну и ломят, сколько им
в дурацкую башку забредет… На ярманку, что ли, собрались, Марья Ивановна?
Колеблемый невесть отколе налетевшим сомненьем, смущаясь перед им же самим созданными
страхами, тихо поднимался Меркулов по ступеням лестницы
в гостинице Бубнова… «Как-то встретит, каково-то приветит?» — вертится у него на уме.
— Какие тут беды? Где они? — сказал Марко Данилыч. — Помстилось вам, что Марья Ивановна
в великороссийскую хочет Дуню свести… Поп, что ли, она консисторский? Нужно ей очень! Толком не поняли, — сами же говорите, — да не знай каких
страхов и навыдумывали.
— Не пойдут, — отвечала Варвара Петровна. — Матери у нее нет, только отец. Сама-то я его не знаю, а сестрица Марьюшка довольно знает — прежде он был ихним алымовским крепостным. Старовер. Да это бы ничего — мало ль староверов на праведном пути пребывает, — человек-от не такой, чтобы к Божьим людям подходил. Ему Бог — карман, вера
в наживе. Стропотен и к тому же и лют.
Страхом и бичом подвластными правит. И ни к кому, опричь дочери, любви нет у него.
И через час Пахом на рыженькой кобылке ехал уж возвещать Божьим людям радость великую — собирались бы они
в Луповицы
в сионскую горницу, собирались бы со
страхом и трепетом поработать
в тайне Господу, узреть свет правды его, приять духа небесного, исповедать веру истинную, проникнуть
в тайну сокровенную, поклониться духом Господу и воспеть духу и агнцу песню новую.
С удивленьем и
страхом смотрела Дуня на все, что происходило перед ее глазами, но не ужасало ее невиданное дотоле зрелище… Чувствовала, однако, она, что сердце у ней замирает, а
в глазах мутится и будто
в сон она впадает.
Со
страхом и с верой, с надеждой и с любовью слушай, непорочная дева, мое пречистое слово живое:
в тайну проникай, знамя Божье поднимай, душу духу отдавай!
Он вселяет
в тебя
страх, — сказала Варенька.
— Доброй ли волей пришла
в сей освященный собор? — продолжал Николай Александрыч. — Не по
страху ли, или по неволе, не от праздного ли любопытства?
— Да говори толком, чего тебе надо?.. — зарычал Марко Данилыч. Белянкин
в угол со
страха прижался.
И это молитвенный подвиг!..» — с содроганьем она думала, и к прежним сомненьям
в истинах принятой веры прибавилось новое чувство
страха и отвращенья к ней…
И стала она по целым часам и днем и ночью молиться перед иконами, прося у Бога помилованья
в том великом грехе, что не по принужденью, не по нужде, не по
страху, но своею волею впала она
в греховную пропасть, оставила отеческие законы…
Мы ведь все знаем, что
в этом доме творится, молчим только из
страха и опасения…
— У Груни кладовая-то деревянная,
в подклете по́д домом, а строенье старое да тесное. Долго ль тут до беды? Ну как, грехом, случится пожар? А у меня палатка каменная под сводами и строена на усаде вдалеке от жилого строенья. Не перевезти ли до времени твои пожитки ко мне?..
Страху будет меньше. Как думаешь?
А мы и сами находимся
в ежедневном
страхе, ожидая дней скорби и печалей.
Страха и ужаса еще больше стало
в обителях керженских и чернораменских, там все считали для себя поконченным.
Неточные совпадения
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право,
страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным»
в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И
в их устах язык чужой // Не обратился ли
в родной?
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно
в том уверить, //
В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не было и нет // У девочки
в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый
страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая мужей!
Старушка очень полюбила // Совет разумный и благой; // Сочлась — и тут же положила //
В Москву отправиться зимой. // И Таня слышит новость эту. // На суд взыскательному свету // Представить ясные черты // Провинциальной простоты, // И запоздалые наряды, // И запоздалый склад речей; // Московских франтов и Цирцей // Привлечь насмешливые взгляды!.. // О
страх! нет, лучше и верней //
В глуши лесов остаться ей.
Она дрожала и бледнела. // Когда ж падучая звезда // По небу темному летела // И рассыпалася, — тогда //
В смятенье Таня торопилась, // Пока звезда еще катилась, // Желанье сердца ей шепнуть. // Когда случалось где-нибудь // Ей встретить черного монаха // Иль быстрый заяц меж полей // Перебегал дорогу ей, // Не зная, что начать со
страха, // Предчувствий горестных полна, // Ждала несчастья уж она.
«И полно, Таня!
В эти лета // Мы не слыхали про любовь; // А то бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да как же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, // А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со
страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем
в церковь повели.