Неточные совпадения
Улыбнулась Дуня, припала личиком к груди тут же сидевшей Дарьи Сергевны. Ровно мукá, побелела Анисья Терентьевна, задрожали у ней губы, засверкали глаза и запрыгали… Прости-прощай, новенький домик с полным хозяйством!.. Прости-прощай, капитал на разживу! Дымом разлетаются заветные думы, но опытная
в житейских делах мастерица виду не подала, что у ней нá сердце. Скрепя
досаду, зачала было выхвалять перед Марком Данилычем Дунюшку: и разуму-то она острого, и такая девочка понятливая, да такая умная.
— Подождешь, успеешь! — сказал с
досадой Марко Данилыч и отвернулся от рабочих; но те все трое
в один голос смелее стали просить расчета.
— Эх ты!.. — с
досадой молвил ему приказчик. — Да не валяйся — увидят… Подь сюда
в казенку.
— А ведь Сидорка-от умно рассудил, — молвил парень, что знаком был с линьками самарскими, казанскими и макарьевскими. — Чего
в самом деле?.. Айда, ребята, сбежим гурто́м… Веселее!.. Пущай Маркушка лопнет с
досады!
Потом, поглядев
в окно, не воротится ли проситель, сел с
досадой на место, крякнул сердито и снова принялся за бумажную работу.
Чуть-чуть покачал головой Зиновий Алексеич и, крякнув с
досады, крикнул жене
в соседнюю комнату...
Тараторили с
досадой матушки да бабушки молодых невест: «По всему бы жених хорош — и пригож, и умен, и богат, да
в вере не тверд: ходит по-модному, проклятый табачище курит,
в посты дерзает на скоромное и даже водит дружбу с колонистами, значит, сообщается со еретики».
Живучи
в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч ни разу не сказал им про Веденеева, к слову как-то не приходилось. Теперь это на большую
досаду его наводило, досадовал он на себя и за то, что, когда писал Зиновью Алексеичу, не пришло ему
в голову спросить его, не у Макарья ли Веденеев, и, ежели там, так всего бы вернее через него цены узнать.
Только что взглянул на Дуню Марко Данилыч, вдруг сам изменился
в лице. Ни гнева, ни
досады. С нежностью поцеловал он дочь.
«Куда б мог деваться он?» Напрасно Меркулов успокаивал приказчика, напрасно уверял его, что Дмитрий Петрович где-нибудь
в гостях засиделся, Флор Гаврилов на те речи только с
досады рукой махнет, головой тряхнет да потом и примолвит...
Плясать бы, скакать бы — да
в театре нельзя, такая
досада…
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с
досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня человека на всем белом свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!..
В полной надежде был, что ты устроишь мое счастье.
С грустью, с
досадой смотрел работящий, домовитый отец на непутное чадо, сам про себя раздумывал и хозяйке говаривал: «Не быть пути
в Гараньке, станет он у Бога даром небо коптить, у царя даром землю топтать.
Глянь-ка, каким стал богатеем!» Зависть и
досада звучали
в праздных словах праздного народа…
Запыхался даже Марко Данилыч. Одышка стала одолевать его от тесноты и с
досады. Струями выступил пот на гневном раскрасневшемся лице его. И только что маленько было он поуспокоился, другой мальчишка с лотком
в руках прямо на него лезет.
Сама не зная почему, с самого первого знакомства с Марьей Ивановной невзлюбила ее добрая, незлобивая Дарья Сергевна, почувствовала даже незнакомую дотоле ей неприязнь. Когда же увидала, что давно уже чуждавшаяся ее Дуня внезапно ожила от встречи с Марьей Ивановной, безотчетная неприязнь выросла
в ней до ненависти. То не зависть была, не
досада, а какое-то темное, непонятное Дарье Сергевне предвиденье чего-то недоброго…
Благодушно улыбался Марко Данилыч, глядя на воздаваемый ему почет. А больше всего тем был он счастлив, тем доволен, что подставил подножку Онисиму Самойлычу. «Лопнет с
досады пес смердящий! —
в радостном восторге думал Марко Данилыч. — Передернет его, как услышит он, что я весь караван скупил».
— Да я, ей-Богу… Марко Данилыч… не знаю… Сами изволите знать…
в смерти и
в животе Бог волен, — робко заговорил Белянкин, увидав, что Смолокуров даже побагровел от
досады.
— Слушаю, ваше высокоблагородие, — с оттенком
досады отвечал, унося
в будку рубаху, ленивый полусонный страж богоспасаемого града.
Услыхав потешные речи Абросима, артель со́ смеху покатилась. Маркел замолчал и, как волк
в засаде, со злобы да с
досады только зубами постукивал. Величался он
в артели своим высокоумием, но смех и не таковских
в лоск уложит.
— Экая
досада! — вскричал Андрей Александрыч, садясь на диван
в передней горнице. — А я было к нему за делом. Как-то раз батюшка говорил мне, что у вас и домик и надворные службы обветшали, и я обещал ему сделать поправки. А теперь хочу нанимать плотников, теплицы поправить надо, застольную, а скотный двор заново поставить. Так я было и пришел с конторщиком осмотреть, какие поправки нужно сделать у вас, чтоб заодно плотников-то рядить.
— Что еще говорил! Не
в свое дело мешаться вздумал… Глупости! — вскликнула с
досадой Дуня.
Но всем от Патапа Максимыча один был ответ: «Авдотье Марковне ни приказывать, ни советовать я не могу, да и раненько бы еще ей о выходе замуж думать — у родителя
в гробу ноги еще не обсохли…» И, ругая Чапурина, искатели смолокуровского миллиона
в злой
досаде расходились по своим местам.
— Вот у нас дело-то как идет, — с
досадой молвил Патап Максимыч, обращаясь к Дуне. — Ни из короба, ни
в короб,
в короб не лезет, из короба нейдет и короба не отдает.
В первые-то года по скольку барышей получали? — прибавил, обращаясь к Чубалову.
Неточные совпадения
Он оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой то грустной, то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят // Письмо: князь N покорно просит // Его на вечер. «Боже! к ней!.. // О, буду, буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним?
в каком он странном сне! // Что шевельнулось
в глубине // Души холодной и ленивой? //
Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, // Уж был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, // С
досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он стал чертить
в душе своей // Карикатуры всех гостей.
Татьяна слушала с
досадой // Такие сплетни; но тайком // С неизъяснимою отрадой // Невольно думала о том; // И
в сердце дума заронилась; // Пора пришла, она влюбилась. // Так
в землю падшее зерно // Весны огнем оживлено. // Давно ее воображенье, // Сгорая негой и тоской, // Алкало пищи роковой; // Давно сердечное томленье // Теснило ей младую грудь; // Душа ждала… кого-нибудь,
«Зачем вечор так рано скрылись?» — // Был первый Оленькин вопрос. // Все чувства
в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и
досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит
в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов просить у ней прощенье, // Трепещет, не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Все мы имеем маленькую слабость немножко пощадить себя, а постараемся лучше приискать какого-нибудь ближнего, на ком бы выместить свою
досаду, например, на слуге, на чиновнике, нам подведомственном, который
в пору подвернулся, на жене или, наконец, на стуле, который швырнется черт знает куда, к самым дверям, так что отлетит от него ручка и спинка: пусть, мол, его знает, что такое гнев.