Неточные совпадения
— Это
я знаю, читал, — отвечал Алексей. — Зачем на Бога роптать, Патап Максимыч? Это не годится; Бог лучше знает, чему надо быть;
любя нас наказует…
— Ан вот не угадала, — весело сказал ей Патап Максимыч. — У
меня женишок припасен. Любо-дорого посмотреть!.. Вон на материных именинах увидишь… первый сорт. Просим, Настасья Патаповна,
любить его да жаловать.
— Где ее сыщешь? — печально молвил Иван Григорьич. — Не жену надо
мне, мать детям нужна. Ни богатства, ни красоты
мне не надо, деток бы только
любила, заместо бы родной матери была до них. А такую и днем с огнем не найдешь. Немало
я думал, немало на вдов да на девок умом своим вскидывал. Ни единая не подходит… Ах, сироты вы мои, сиротки горькие!.. Лучше уж вам за матерью следом в сыру землю пойти.
— Сама сиротой
я была. Недолго была по твоей любви да по милости, а все же помню, каково
мне было тогда, какова есть сиротская доля. Бог тебя
мне послал да мамыньку, оттого и не спознала
я горя сиротского. А помню, каково было бродить по городу… Ничем не заплатить
мне за твою любовь, тятя; одно только вот перед Богом тебе говорю:
люблю тебя и мамыньку, как родных отца с матерью.
Да и
люблю я вас, сестрицы, всей душой, так с моего глаза никакого дурна вам не будет.
Она ведь добрая,
любит меня, что-нибудь хорошее посоветует…
— Просим
любить нас, лаской своей не оставить, Аксинья Захаровна, — говорил хозяйке Данило Тихоныч. — И парнишку моего лаской не оставьте… Вы не смотрите, что на нем такая одежа… Что станешь делать с молодежью? В городе живем, в столицах бываем; нельзя… А по душе, сударыня, парень он у
меня хороший, как есть нашего старого завета.
Как же не
любить мне лесов, болезный ты мой, как
мне не
любить их?..
— Да что ж ты полагаешь? — сгорая любопытством, спрашивала Таифа. — Скажи, Пантелеюшка… Сколько лет
меня знаешь?.. Без пути лишних слов болтать не охотница, всякая тайна у
меня в груди, как огонь в кремне, скрыта. Опять же и сама
я Патапа Максимыча, как родного,
люблю, а уж дочек его, так и сказать не умею, как
люблю, ровно бы мои дети были.
— Не
любишь ты
меня!.. — отрывисто сказала она полушепотом и вырвала из рук Алексея ленту и перстень.
— Настенька!.. Друг ты мой сердечный!.. — умоляющим голосом заговорил Алексей, взяв за руку девушку. — Какое ты слово опять молвила!.. Я-то тебя не
люблю?.. Отдай, отдай ленту да колечко, отдай назад, моя ясынька, солнышко мое ненаглядное…
Я не
люблю?.. Да
я за тебя в огонь и в воду пойду…
— Знаю
я это, сызмалу родители тому научили, — молвил Алексей, — а все же грозен и страшен Патап Максимыч
мне… Скажу по тайне, Пантелей Прохорыч, ведь
я тебя как родного
люблю, знаю — худого
мне от тебя не будет…
— Нешто ты, парень, думаешь, что наш чин не
любит овчин? — добродушно улыбаясь, сказал Патап Максимыч. — Полно-ка ты. Сами-то мы каких великих боярских родов? Все одной глины горшки!.. А думалось
мне на досуге душевно покалякать с твоим родителем… Человек, от кого ни послышишь, рассудливый, живет по правде… Чего еще?.. Разум золота краше, правда солнца светлей!.. Об одеже стать ли тут толковать?
— Слушай-ка, что
я скажу тебе, — положив руку на плечо Алексея и зорко глядя ему в глаза, молвил Патап Максимыч. — Человек ты молодой, будут у тебя другой отец, другая мать… Их-то станешь ли
любить?.. Об них-то станешь ли так же промышлять, будешь ли покоить их и почитать по закону Божьему?..
— А ты лисьим-то хвостом не верти, — молвила Фленушка, ударив Алексея по лбу чайной ложечкой. — Сказано, при Марьюшке таиться нечего. Рассказывай же: каково видались, каково расставались.
Люблю ведь
я, парень, про эти дела слушать — пряником не корми.
Любил я тебя, души в тебе не чаял, в зятья прочил, а теперь отвратилась от тебя душа моя…
— Врать, что ли,
я тебе стану? — сурово отозвался румяный торговец, едва взглянув на Алексея. — Коли говорю «купила» — значит, купила. Пустых речей болтать не
люблю… — И, обратясь к Алексееву соседу, сказал: — На той неделе в четверг Молявин Василий Игнатьич в Казани находился. При
мне у маклера с Залетовым был… При
мне и условие писано. Антип-от Гаврилыч, значит, по сестриной доверенности.
— Не в одеже дело, милый ты мой, а в душе, — сказала она, ласкаясь к нему. —
Люби только
меня, не разлюбливай, во всем другом делай, как знаешь.
— Разве не вижу
я любви твоей ко
мне, матушка? Аль забыла
я твои благодеяния? — со слезами ответила ей Фленушка. — Матушка, матушка!.. Как перед истинным Богом скажу
я тебе: одна ты у
меня на свете, одну тебя
люблю всей душой моей, всем моим помышлением… Без тебя, матушка,
мне и жизнь не в жизнь — станешь умирать и
меня с собой бери.
— Полно, а ты полно, Фленушка!.. Полно, моя дорогая!.. — взволнованным донельзя голосом уговаривала ее сама до слез растроганная Манефа. — Ну что это тебе запало в головоньку!.. Верю, моя ластушка, верю, голубушка, что
любишь меня… А мне-то как не
любить тебя!.. Ох, Фленушка, Фленушка!.. Знала бы ты да ведала!..
Ой ты, любчик, голубчик ты мой,
Ты сухой ли, немазаный мой,
Полюби-ка
меня, девушку!
Хочешь
любишь, хочешь нет —
Ни копейки денег нет!
И
любит меня беззаветно — слово скажу, в огонь и в воду пойдет…
И он будет
любить меня, за иного
я не пойду.
— Сама тех же мыслей держусь, — молвила Дуня. — Что красота! С лица ведь не воду пить. Богатства, слава Богу, и своего за глаза будет; да и что богатство? Сама не видела, а люди говорят, что через золото слезы текут… Но как человека-то узнать — добрый ли он,
любит ли правду? Женихи-то ведь, слышь, лукавы живут — тихим, кротким, рассудливым всякий покажется, а после венца станет иным. Вот что
мне боязно…
— Нет, матушка, нет!.. Теперь никого не
люблю… Нет, не
люблю больше никого… — твердым голосом, но от сильного волненья перерывая почти на каждом слове речь свою, проговорила Фленушка. — Будь спокойна, матушка!.. Знаю… ты боишься, не сбежала бы
я… не ушла бы уходом… Самокруткой не повенчалась бы… Не бойся!.. Позора на тебя и на обитель твою не накину!.. Не бойся, матушка, не бойся!.. Не будет того, никогда не будет!.. Никогда, никогда!.. Бог тебе свидетель!.. Не беспокой же себя… не тревожься!..
— Мудрены твои речи, Грунюшка, не понять
мне их. Но ты
любишь меня, а ложь никогда с языка твоего не сходила. Верю тебе, верю, моя добрая, милая Грунюшка! — говорила Дуня, осыпая поцелуями Аграфену Петровну.
— Полно лишнее-то говорить, Василий Борисыч, не
люблю, как льстивые речи
мне говорят, — молвила Манефа.
— Билет на свадьбу присылал, да
я не поехал, — молвил Сергей Андреич. — Ну его к Богу. Не
люблю таких.
А
я ль не
любил его,
я ли о нем не старался!..
— Поди вот, влезь человеку в душу-то! — сказал он, кончив рассказ. — Думал
я, другого такого парня на свете-то нет: кроткий, тихий, умный, богобоязный!.. Ан вон каков оказался!.. Истинно говорят: надо с человеком куль соли съесть, тогда разве узнаешь, каков он есть!..
Я ль его не
любил,
я ли не награждал его!.. И заплатил же он
мне!.. Заплатил!..
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу //
Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но
я,
любя, был глуп и нем.
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. //
Люблю ее, мой друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо
мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, //
Меня стесняет сожаленье; // Простите
мне:
я так
люблю // Татьяну милую мою!
Увы, на разные забавы //
Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, //
Я балы б до сих пор
любил. //
Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; //
Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго
я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, //
Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце
мне.