Неточные совпадения
— Отчего ж это, мамынька?..
Чем же мы
лучше их?.. — спросила Настасья.
Патап Максимыч дела свои на базаре кончил ладно. Новый заказ, и большой заказ, на посуду он получил, чтоб к весне непременно выставить на пристань тысяч на пять рублей посуды, кроме прежде заказанной; долг ему отдали, про который и думать забыл; письма из Балакова получил: приказчик там сходно пшеницу купил, будут барыши
хорошие; вечерню выстоял, нового попа в служении видел; со Снежковым встретился, насчет Настиной судьбы толковал; дело, почитай, совсем порешили. Такой ладный денек выпал,
что редко бывает.
Удачно проведя день, Чапурин был в духе и за чаем шутки шутил с домашними. По этому одному видно было,
что съездил он подобру-поздорову, на базаре сделал оборот
хороший; и все у него клеилось, шло как по маслу.
— Свежего купим. Гости
хорошие, надо, чтоб все по гостям было. Таковы у нас с тобой, Аксинья, будут гости,
что не токмо цветочного чаю, детища родного для них не пожалею. Любую девку отдам! Вот оно как!
— Кто тебе про сговор сказал? — ответил Патап Максимыч. — И на разум мне того не приходило. Приедут гости к имениннице — вот и все. Ни смотрин, ни сговора не будет; и про то, чтоб невесту пропить, не будет речи. Поглядят друг на дружку, повидаются, поговорят кой о
чем и ознакомятся, оно все-таки
лучше. Ты покаместь Настасье ничего не говори.
— Ни за
что на свете не подам объявления, ни за
что на свете не наведу суда на деревню. Суд наедет, не одну мою копейку потянет, а миру и без того туго приходится.
Лучше ж я как-нибудь, с Божьей помощью, перебьюсь. Сколочусь по времени с деньжонками, нову токарню поставлю. А злодея,
что меня обездолил, — суди Бог на страшном Христовом судилище.
Был слух,
что Чапурин цены дает
хорошие,
что дело у него наспех, сам-де не знает, успеет ли к сроку заподряженный товар поставить.
Все работники,
что были по околотку, нанялись уж к нему; кроме того, много работы роздано было по домам, и задатки розданы
хорошие.
—
Что надо, парень? Да ты шапку-то надевай, студено. Да пойдем-ка
лучше в избу, там потеплей будет нам разговаривать. Скажи-ка, родной, как отец-от у вас справляется? Слышал я про ваши беды; жалко мне вас… Шутка ли, как злодеи-то вас обидели!..
— Это я знаю, читал, — отвечал Алексей. — Зачем на Бога роптать, Патап Максимыч? Это не годится; Бог
лучше знает,
чему надо быть; любя нас наказует…
— Да полно ж тебе, Максимыч, мучить ее понапрасну, — сказала Аксинья Захаровна. — Ты вот послушай-ка,
что я скажу тебе, только не серчай, коли молвится слово не по тебе. Ты всему голова, твоя воля, делай как разумеешь, а по моему глупому разуменью, деньги-то,
что на столы изойдут, нищей бы братии раздать, ну хоть ради Настина здоровья да счастья. Доходна до Бога молитва нищего, Максимыч. Сам ты
лучше меня знаешь.
— Заладил себе, как сорока Якова: муж да муж, — молвила на то Аксинья Захаровна. — Только и речей у тебя. Хоть бы пожалел маленько девку-то. Ты бы
лучше вот послушал,
что матушка Манефа про скитских «сирот» говорит. Про тех,
что меж обителей особняком по своим кельям живут. Старухи старые, хворые; пить-есть хотят, а взять неоткуда.
А в пяти остальных такая, братец, скудость, такая нищета,
что — верь ты, не верь моему слову — ничем не
лучше сиротских дворов.
— Как отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот
что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни,
что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам в обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще
лучше будет.
Так у Алексея дело спорилось,
что, пожалуй, не
лучше ли,
чем при покойнике Савельиче.
Урожается иной раз у
хорошего отца такое чадушко,
что от него только горе да бесчестье: роду поношенье, всему племени вечный покор.
Чем в тесной кельенке жить на задворище, не в пример
лучше казалось ей похозяйничать в
хорошем, просторном дому.
— Уху сварю, — отвечала Никитишна. —
Хороших стерлядок добыл Патап Максимыч, живы еще и теперь, у меня в лохани полощутся. После ухи кулебяку подам, потом лося,
что из Ключова с собой привезла, осетра разварим, рябков в соусе сготовим, жареных индюшек, а после всего сладкий пирог с вареньем.
Только
что Груня заневестилась, стал Патап Максимыч присматривать
хорошего степенного человека, на руки которого, без страха за судьбу, без опасенья за долю счастливую, можно бы было отдать богоданную дочку.
— Не мути мою душу. Грех!.. — с грустью и досадой ответил Иван Григорьич. — Не на то с тобой до седых волос в дружбе прожили, чтоб на старости издеваться друг над другом. Полно чепуху-то молоть, про домашних
лучше скажи!
Что Аксинья Захаровна? Детки?
Как Никитишна ни спорила, сколько ни говорила,
что не следует готовить к чаю этого стола,
что у
хороших людей так не водится, Патап Максимыч настоял на своем, убеждая куму-повариху тем,
что «ведь не губернатор в гости к нему едет, будут люди свои, старозаветные, такие,
что перед чайком от настоечки никогда не прочь».
После матушки игуменьи выпила Никитишна, все-таки уверяя Патапа Максимыча и всех, кто тут был,
что у господ в
хороших домах так не водится, никто перед чаем ни настойки, ни мадеры не пьет.
Лучше Савельича, дай Бог ему Царство Небесное, даром
что молод…
— Как в
хорошей компании? — спросил Алексей, смутясь неожиданным вопросом и не понимая, к
чему хозяин речь свою клонит.
Исправник и становой в самом деле никогда не объезжали Осиповки, зная,
что у Чапурина всегда готово
хорошее угощенье.
Тогда и пришло на мысль епископу,
чем тайно сбытом земляного масла заимствоваться,
лучше настоящим делом, как есть по закону, искать золото.
— Просим любить нас, лаской своей не оставить, Аксинья Захаровна, — говорил хозяйке Данило Тихоныч. — И парнишку моего лаской не оставьте… Вы не смотрите,
что на нем такая одежа…
Что станешь делать с молодежью? В городе живем, в столицах бываем; нельзя… А по душе, сударыня, парень он у меня
хороший, как есть нашего старого завета.
У него,
что у отца, то же на уме было: похвалиться перед будущим тестем: вот, дескать, с какими людьми мы знаемся, а вы, дескать, сиволапые, живучи в захолустье, понятия не имеете, как
хорошие люди в столицах живут.
— Наше дело лесное, — самодовольно отвечал Патап Максимыч. — У генералов обедать нам не доводится, театров да балов сроду не видывали; а угостить
хорошего человека,
чем Бог послал, завсегда рады. Пожалуйте-с, — прибавил он, наливая Снежкову шампанское.
— Вот, Авдотьюшка, пятый год ты, родная моя, замужем, а деток Бог тебе не дает… Не взять ли дочку приемную, богоданную? Господь не оставит тебя за добро и в сей жизни и в будущей… Знаю,
что достатки ваши не широкие, да ведь не объест же вас девочка… А может статься, выкупят ее у тебя родители, — люди они
хорошие, богатые, деньги большие дадут, тогда вы и справитесь… Право, Авдотьюшка, сотвори-ка доброе дело, возьми в дочки младенца Фленушку.
— Оно, конечно, воля Божия первей всего, — сказал старый Снежков, — однако ж все-таки нам теперь бы желательно ваше слово услышать, по тому самому, Патап Максимыч,
что ваша Настасья Патаповна оченно мне по нраву пришлась — одно слово, распрекрасная девица, каких на свете мало живет, и паренек мой тоже говорит,
что ему невесты
лучше не надо.
— На добром слове покорно благодарим, Данило Тихоныч, — отвечал Патап Максимыч, — только я так думаю,
что если Михайло Данилыч станет по другим местам искать, так много девиц не в пример
лучше моей Настасьи найдет. Наше дело, сударь, деревенское, лесное. Настасья у меня, окроме деревни да скита, ничего не видывала, и мне сдается,
что такому жениху, как Михайло Данилыч, вряд ли она под стать подойдет, потому
что не обыкла к вашим городским порядкам.
— Сейчас нельзя, — заметил Стуколов. —
Чего теперь под снегом увидишь? Надо ведь землю копать, на дне малых речонок смотреть… Как можно теперь? Коли условие со мной подпишешь, поедем по весне и примемся за работу, а еще
лучше ехать около Петрова дня, земля к тому времени просохнет… болотисто уж больно по тамошним местам.
— Да так-то оно так, Максимыч, — отвечала Аксинья Захаровна. — А все бы
лучше, кабы он в подклете обедал и без тебя бы наверх не ходил…
Что ему здесь делать?.. Не веришь ты, кормилец, все сердечушко изныло у меня…
— Ну их, бабья-то! — отвечал Захар. — Терпеть не могу. Девки не в пример
лучше. С ними забавней — смехи да песни, а бабы
что! Только клохчут да хнычут… Само последнее дело!
Диву дался Патап Максимыч. Сколько лет на свете живет, книги тоже читает, с
хорошими людьми водится, а досель не слыхал, не ведал про такую штуку… Думалось ему,
что паломник из-за моря вывез свою матку, а тут закоптелый лесник, последний, может быть, человек, у себя в зимнице такую же вещь держит.
— Все хорошо дорогу знают, — отвечал дядя Онуфрий. — А вот Артемий, я тебе, ваше степенство, и даве сказывал,
лучше других знает, потому
что недавно тут проезжал.
Не в пример
лучше по-вчерашнему с волками ночевать,
чем быть на совете нечестивых…
— Мало, — отвечал Артемий. — Там уж не такая работа. Почитай, и выгоды нет никакой… Как можно с артелью сравнять! В артели всем
лучше: и сытней, и теплей, и прибыльней. Опять завсегда на людях… Артелью лесовать не в пример веселей,
чем бродить одиночкой аль в двойниках.
— Пошел расписывать! — молвил Патап Максимыч. — Везде-то у него грехи да ереси, шагу ты не ступишь, не осудивши кого…
Что за беда,
что они церковники? И между церковниками зачастую попадают
хорошие люди, зато и меж староверами такие есть,
что снаружи-то «блажен муж», а внутри «вскуе шаташася».
— Да
чем же они тебе стали противны? Кажись, картинки
хорошие, — уговаривал игумен.
— То-то и есть,
что не
хорошие, — подхватил Стуколов. — Слепой увидит, какого завода. Тебе бы
лучше их вовсе не тяпать. Не ровен час, влопаешься.
Послушался Колышкин, бросил подряды, купил пароход. Патап Максимыч на первых порах учил его распорядкам, приискал ему
хорошего капитана, приказчиков, водоливов, лоцманов, свел с кладчиками; сам даже давал клади на его пароход, хоть и было ему на
чем возить добро свое… С легкой руки Чапурина разжился Колышкин
лучше прежнего. Года через два покрыл неустойку за неисполненный подряд и воротил убытки… Прошло еще три года, у Колышкина по Волге два парохода стало бегать.
— Смотри, Фленушка, не обожгись, — молвила Марьюшка. — Патапа Максимыча я мало знаю, а толкуют,
что ежели он на кого ощетинится, тому
лучше с бела света долой. Не то
что нас с тобой, всю обитель вверх дном повернет.
И теперь вижу,
что Бога молили вы как не надо
лучше, потому
что, вот как перед самим истинным Христом, вовсе не думал по рыбе займоваться, потому думал, дело плевое, а вышло дело-то способное.
Одно только,
что по единоверию они, по новоблагословенной значит, как в Москве у Салтыкова моста, аль по вашим местам Медведевской церкви, а впрочем, люди
хорошие.
У него было так: не ладен работник аль лентяй какой, сейчас расчет, отдаст ему,
что следует, до копейки, да тут же и на порог укажет, а
хорошему рабочему сверх уговора что-нибудь даст, только накажет ему строго-настрого о прибавке никому не сказывать…
— Нечего пока решать-то, — ответил Гаврила Маркелыч. — Сказал,
что тут прежде всего воля родительская, если, мол, Макар Тихоныч пожелает с нами родниться, мы, мол, не прочь… Станем ждать вестей из Москвы… Да ты Марье-то покаместь не говори… нечего прежде времени девку мутить. Да никому ни гугу,
лучше будет.
Воротясь из Казани, Евграф Макарыч, заметив однажды,
что недоступный, мрачный родитель его был в веселом духе, осторожно повел речь про Залетовых и сказал отцу: «Есть, мол, у них девица очень
хорошая, и если б на то была родительская воля, так мне бы
лучше такой жены не надо».