Неточные совпадения
— Без тебя знаю, что моя, — слегка нахмурясь, молвил Патап Максимыч. — Захочу, не одну тысячу народу сгоню кормиться… Захочу, всю улицу столами загорожу, и все это будет не
твоего бабьего ума
дело. Ваше бабье
дело молчать да слушать, что большак приказывает!.. Вот тебе… сказ!
— Сохрани тебя Господи и помилуй!.. — возразила Фленушка. — Говорила тебе и теперь говорю, чтоб про это
дело, кроме меня, никто не знал. Не то быть беде на
твоей голове.
— Чтоб отец
твоих слез не видал, — повелительно сказала Фленушка. — Он крут, так и с ним надо быть крутой.
Дело на хорошей дороге, не испорть. А про Алексея отцу сказать и думать не моги.
— Не
твое это
дело, Аксиньюшка. Предоставили мне, одна и управлюсь, тебя не спрошу. Чать, не впервые, — сказала Никитишна.
— А как нагонят? — молвила Никитишна. — Как поймают? От
твоего родителя мудрено «уходом» уйти. Подначального народу у него сколь?.. Коли такое
дело и впрямь бы случилось, сколько деревень в погоню он разошлет!.. Со
дна моря вынут…
— Чудны
дела твоя, Господи, чудны
дела твоя! — проговорил Патап Максимыч. Больно не по себе ему стало.
А заведенных
дел ради
твоего золота я не нарушу…
— Да уж, верно, так и будет, что
твои блины отложить до другого
дня. Неподходящая сумма, — отвечал Патап Максимыч.
— Жирно, брат, съест! — возразил Патап Максимыч. — Нет, Яким Прохорыч, нечего нам про это
дело и толковать. Не подходящее, совсем пустое
дело!.. Как же это? Будь он хоть патриарх,
твой Софрон, а деньги в складчину давай, коли барышей хочешь… А то — сам денег ни гроша, а в половине… На что это похоже?.. За что?
Коли так поступишь — недобрая сила тебя на коснется, и богатство
твое, как вешняя вода на поемах, каждый
день, кажду ночь зачнет у тебя прибывать.
— Ах ты, любезненькой мой!.. Ах ты, кормилец наш! — восклицал отец Михаил, обнимая Патапа Максимыча и целуя его в плечи. — Пошли тебе, Господи, доброго здоровья и успеха во всех
делах твоих за то, что памятуешь сира и убога… Ах ты, касатик мой!.. Да что это, право, мало ты погостил у нас. Проглянул, как молодой месяц, глядь, ан уж и нет его.
— То-то и есть. На ум ему не вспадало! Эх ты, сосновая голова, а еще игумен!.. Поглядеть на тебя с бороды, как есть Авраам, а на
деле сосновый чурбан, — продолжал браниться паломник. — Знаешь ли ты, старый хрыч, что
твоя болтовня, худо-худо, мне в триста серебром обошлась?.. Да эти деньги у меня, брат, не пропащие, ты мне их вынь да положь… Много ли дал Патап на яйца?.. Подавай сюда…
— Мое
дело во всей
твоей мочи, Сергей Андреич, — сказал Патап Максимыч. — Окроме тебя по этому
делу на всей Волге другого человека, пожалуй, и нет. Только уж, Христа ради, не яви в пронос тайное мое слово.
—
Дело такое, Сергей Андреич, что тебе, по
твоей науке, оно солнца ясней, а нашему брату, человеку слепому, неученому, — потемки, как есть потемки… Научи уму-разуму…
— Так и есть, — подхватил Колышкин. — Жил в Сибири, да выехал в Россию «земляным маслом» торговать… Знаю этих проходимцев!.. Немало народу по миру они пустили, немало и в острог да в ссылку упрятали… Нет, крестный, воля
твоя — это
дело надо бросить.
— Ловить плутов —
дело доброе, — заметил Колышкин. — Не одного, чай, облупили, на
твоем только кошеле пришлось напороться… Целы теперь не уйдут…
— Как можно, матушка! Статочно ли
дело супротив
твоего приказа идти? — отвечала мать София.
Будут у тебя залежные, строй пароход —
дело выгодное, не чета
твоим расшивам.
Но вот архиерей, приняв на свои руки принесенную святыню, передал ее городскому голове, и клир торжественно воскликнул: «Днесь светло красуется град сей, яко зарю солнечную восприемше, Владычице, чудотворную
твою икону!..» Блеснули слезами взоры молящейся толпы, и десятки тысяч поверглися ниц пред ликом
Девы Марии.
— Ишь ты! — усмехнулся отец. — Я его на Волгу за
делом посылал, а он девок там разыскивал. Счастлив
твой Бог, что поставку хорошо обладил, не то бы я за
твое малодушие спину-то нагрел бы. У меня думать не смей самому невесту искать… Каку даст отец, таку и бери… Вот тебе и сказ… А жениться тебе в самом
деле пора. Без бабы и по хозяйству все не ходко идет, да и в дому жи́лом не пахнет… По осени беспременно надо свадьбу сварганить, надоело без хозяйки в доме.
Молоденький, вот как
твое же
дело, легковерный такой: что ему ни ври, всему верит…
— Правда
твоя, правда, Пантелеюшка, — охая, подтвердила Таифа. — Молодым девицам с чужими мужчинами в одном доме жить не годится… Да и не только жить, видаться-то почасту и то опасливое
дело, потому человек не камень, а молодая кровь горяча… Поднеси свечу к сену, нешто не загорится?.. Так и это… Долго ль тут до греха? Недаром люди говорят: «Береги девку, что стеклянну посуду, грехом расшибешь — ввек не починишь».
— К Троице!.. Гм!.. Кажись, можно к тому времени обладить все, — раздумывала Фленушка. — Мы
твоего Семенушку за бока. Его же мало знают здесь, дело-то и выходит подходящее.
— Почитаючи тебя заместо отца, за
твою ко мне доброту и за пользительные слова
твои всю правду, как есть перед Господом, открою тебе, — медленно заговорил вконец смутившийся Алексей, — так точно, по этому самому
делу, по золоту то есть, поехали они на Ветлугу.
— Не
твоего ума
дело, — отрезал Патап Максимыч. — У меня про Якимку слова никто не моги сказать… Помину чтоб про него не было… Ни дома меж себя, ни в людях никто заикаться не смей…
Такой же перед ним стоит, как в тот
день, когда Алексей пришел рядиться. Так же светел ликом, таким же добром глаза у него светятся и кажутся Алексею очами родительскими… Так же любовно, так же заботно глядят на него. Но опять слышится Алексею, шепчет кто-то незнакомый: «От сего человека погибель
твоя». «Вихорево гнездо» не помогло…
— Да полно тебе тростить!.. Плюнь!.. Такие ли
дни теперь! — уговаривал раскипятившуюся жену Патап Максимыч. — Лучше совет советуй… Как
твои мысли насчет Настасьи?..
— Встань, — повелительно сказала Манефа. — Старость
твою не стану позорить перед всею обителью… На поклоны в часовне тебя не поставлю… А вот тебе епитимья: до
дня Пятидесятницы — по тысяче поклонов нá
день. Ко мне приходи отмаливать — это тебя же ради, не видали бы. К тому же сама хочу видеть, сколь велико
твое послушание… Ступай!
— Белицей, Фленушка, останешься — не ужиться тебе в обители, — заметила Манефа. — Востра ты у меня паче меры. Матери поедóм тебя заедят… Не гляди, что теперь лебезят, в глаза тебе смотрят… Только дух из меня вон, тотчас иные станут — увидишь. А когда бы ты постриглась, да я бы тебе игуменство сдала — другое бы вышло
дело: из-под воли
твоей никто бы не вышел.
— А по-моему, теперь-то тебе про
дела и поговорить, — заметил Сергей Андреич. — Это бы маленько развеяло печаль
твою и на сердце полегчало бы.
— Разве говорю я, что разговорами размыкаешь его?
Твое горе только годы размы́кать могут, — молвил Колышкин. — А надо тебе мыслями перескочить на что на другое… Коли про
дела говорить не можешь, расспроси парня, каково съездил, кого видел, что говорил…
— Что?.. Говорил я тебе?.. — молвил Сергей Андреич. — Видишь, каков
твой отец Михаил… Вот тебе и душа человек, вот те и богомолец!.. Известное
дело — вор завсегда слезлив, плут завсегда богомолен… Письмо-то хозяйское где? — спросил он Алексея.
— Батюшка, на другое хочу я
твоего благословенья просить, — после долгого молчанья робко повел новую речь Алексей. — Живучи у Патапа Максимыча, торговое
дело вызнал я, слава Богу, до точности. Счеты ль вести, другое ли что — не хуже другого могу…
И жалованья достаточно и всего прочего, да не в этом главное
дело, а вот в чем: прослужишь ты на этом месте год, и, если по
твоему усердию и уменью в том году довольно прибыли будет, опричь жалованья, тебе пай дадут…
— Молви, лебедка, матери: пущай, мол, тятька-то на нову токарню денег у меня перехватит. Для тебя, моя разлапушка, рад я радехонек жизнью решиться, не то чтобы деньгами
твоему родителю помочь… Деньги что?.. Плевое
дело; а мне как вам не пособить?.. Поговори матери-то, Паранюшка… И сам бы снес я, сколько надо, Трифону Михайлычу, да знаешь, что меня он не жалует… Молви, а ты молви матери-то, она у вас добрая, я от всего своего усердия.
— Сам к нему поехал… Что понапрасну на черта клепать! — засмеялся Патап Максимыч. — Своя охота была… Да не про то я тебе говорю, а то сказываю, что иночество самое пустое
дело. Работать лень, трудом хлеба добывать не охота, ну и лезут в скиты дармоедничать… Вот оно и все
твое хваленое иночество!.. Да!..
— Нет, ты мне вот что скажи, Василий Борисыч, — продолжал Патап Максимыч, — какое насчет этого чуда будет
твое рассуждение?.. Может, к отцу-то Исакию и на самом
деле бес во образе ярославской девицы являлся?.. Может такое
дело статься аль не может?.. Как, по-твоему?
— Мудрены
дела твои, Господи! — молвил удельный голова и задумался. И, малое время помолчав, спросил он Василья Борисыча...
— Дивлюсь я тебе, Василий Борисыч, — говорил ему Патап Максимыч. — Сколько у тебя на всякое
дело уменья, столь много у тебя обо всем знанья, а век свой корпишь над крюковыми книгами [Певчие книги. Крюки — старинные русские ноты, до сих пор обиходные у старообрядцев.], над келейными уставами да шатаешься по белу свету с рогожскими порученностями. При
твоем остром разуме не с келейницами возиться, а торги бы торговать, деньгу наживать и тем же временем бедному народу добром послужить.
— Ох, уж и Никита-то Васильич
твои же речи мне отписывает, — горько вздохнула Манефа. — И он пишет, что много старания Громовы прилагали, два раза обедами самых набольших генералов кормили, праздник особенный на даче им делали, а ни в чем успеха не получили. Все, говорят, для вас рады сделать, а насчет этого
дела и не просите, такой, дескать, строгий о староверах указ вышел, что теперь никакой министр не посмеет ни самой малой ослабы попустить…
— Что
дело, то
дело. Распорядки
твои хороши, — молвил Патап Максимыч. — А насчет себя как располагаешь, коли разгонят вас?
Другой разумен и
дело церковное, пожалуй, не хуже
твоего сумеет обделать, да утроба несытая, за хорошие деньги не токмо церковь, самого Христа продаст…
— Какое ж
дело твое, девонька?.. Ведь я сама и есть знахарка Егориха.
— Что ж нам делать?.. Что ж нам делать-то?.. — тосковала Марья Гавриловна. — Алеша, хоть мы с тобой пока и не венчаны, а все ж ведь ты голова… Подумай, помоги —
твое ведь… Где мне, глупой бабенке, знать да делать такие
дела?.. Где мне было им научиться?..
— Ну, вот видишь ли, матушка, — начала Виринея. — Хворала ведь она, на волю не выходила, мы ее, почитай, недели с три и в глаза не видывали, какая есть Марья Гавриловна. А на другой
день после
твоего отъезда оздоровела она, матушка, все болести как рукой сняло, веселая такая стала да проворная, ходит, а сама попрыгивает: песни мирские даже пела. Вот грех-то какой!..
— А ты, Хамова внучка, молчи! Пока не спрашивают, рот разевать не моги, — кинул грозное слово ненавистной Аркадии старец Иосиф. — Не
твоего ума
дело.
Дурацким
твоим счастьем да девичьей нашей глупостью сталось то
дело.
— Таковую
дней долготу даровал ему Господь, чтоб успел замолить он кровавые грехи свои, — набожно сказала мать Таисея. — Говорили по народу, что покойный
твой прадедушка, хоть и был муж кровей, но от юности святую милостыню возлюбил и, будучи в разбое и после того живучи в Казани, не переставал ее творить.
— Все будет исполнено… Завтра ж каноны зачнем… Послезавтра Петров
день, его пропустим, потому что праздник у нас в часовне. В такие
дни по уставу поминовений не полагается… Еще про кормы дядюшка
твой пишет.
— Да ты не кланяйся,
дело соседское, — молвила Манефа. — Опять же
твоя обитель с нашей, сколько ни помню, всегда заодно, всегда мы с тобой в любви да в совете… Как тебе не помочь?.. Только не знаю, послать-то кого.