Неточные совпадения
С добрый
час протолковали ежовские мужики, стоя кучкой у клетей, но ничего на дело похожего не придумали.
Зашабашили к обеду. Алексею не до еды. Пошел было в подклет, где посуду красят, но повернул к лестнице, что ведет в верхнее жилье дома, и на нижних ступенях остановился. Ждал он тут
с четверть
часа, видел, как пробрела поверху через сени матушка Манефа, слышал громкий топот сапогов Патапа Максимыча, заслышал, наконец, голос Фленушки, выходившей из Настиной светлицы. Уходя, она говорила: «Сейчас приду, Настенька!»
Сидя за чаем, а потом за ужином, битый
час протолковал Патап Максимыч
с Никитишной, какие припасы и напитки искупить надо. И про Настю кой-что еще потолковали. Наконец, когда все было переговорено и записано, Патап Максимыч поехал из Ключова, чтоб
с рассветом быть в городе.
— Слушай, Аксинья, — говорил хозяйке своей Патап Максимыч, —
с самой той поры, как взяли мы Груню в дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам в дом счастье принесла, и я так в мыслях держу: что ни подал нам Бог, — за нее, за голубку, все подал. Смотри ж у меня, — не ровен
час, все под Богом ходим, — коли вдруг пошлет мне Господь смертный
час, и не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее не обидь.
Часа через полтора игумен и гости проснулись. Отец Спиридоний притащил огромный медный кунган
с холодным игристым малиновым медом, его не замедлили опорожнить. После того отец Михаил стал показывать Патапу Максимычу скит свой…
В самый смертный
час подозвала мать Назарета Веру Иевлевну, велела ей вынуть из подголовка ключ от подземелья и взяла
с нее зарок со страшным заклятьем самой туда ходить, но других никого не пускать.
— Касатушки вы мои!.. Милые вы мои девчурочки!.. — тихонько говорила она любовно и доверчиво окружавшим ее девицам. — Живите-ка, голубки, по-Божески, пуще всего никого не обидьте, ссор да свары ни
с кем не заводите, всякому человеку добро творите — не страшон тогда будет смертный
час, оттого что любовь все грехи покрывает.
—
С которого
часа зачали службу? — спросила игуменья.
— Видишь ли,
с чего дело-то зачалось, — продолжала София, растирая игуменье ноги березовым маслом. — Проезжали это из Городца
с базара колосковские мужики, матери Ларисы знакомые, — она ведь сама родом тоже из Колоскова.
Часы у нас мужички отстояли, потрапезовали чем Бог послал да меж разговоров и молвили, будто ихней деревни Михайла Коряга в попы ставлен.
Уж судачили они, судачили, срамили себя, срамили —
с добрый
час времени прошло.
Через великую силу взобралась она на высокое крутое крыльцо часовни. На паперти присела на скамейку и маленько вздохнула. Затем вошла в часовню, сотворила уставной семипоклонный начал, замолитвовала начи́н
часов и села на свое игуменское место, преклонясь на посох, окрашенный празеленью
с золотыми разводами…
Отправили
часы, Манефа прочла отпуст. Уставщица мать Аркадия середи часовни поставила столик, до самого полу крытый белоснежною полотняною «одеждой»
с нашитыми на каждой стороне осьмиконечными крестами из алой шелковой ленты. Казначея мать Таифа положила на нем икону Воскресения, воздвизальный крест, канун [Канун — мед, поставленный на стол при отправлении панихиды.], блюдо
с кутьей, другое
с крашеными яйцами. Чинно отпели канон за умерших…
Часа через полтора после того, как матери разошлись по кельям, а белицы
с Назаретой ушли погулять за околицу, на конный двор Манефиной обители въехала кибитка
с кожаным верхом и наглухо застегнутым фартуком, запряженная парой толстых
с глянцевитою шерстью скитских лошадей. Из работницкой «стаи» вышел конюх Дементий и весело приветствовал тщедушного старика, сидевшего на козлах.
— Аксинья Захаровна
с неделю места пробудет здесь, она бы и отвезла письмо, — продолжала Манефа. — А тебе, коли наспех послан, чего по-пустому здесь проживать? Гостя не гоню, а молодому человеку старушечий совет даю: коли послан по хозяйскому делу, на пути не засиживайся, бывает, что дело,
часом опозданное, годом не наверстаешь… Поезжай-ка
с Богом, а Марье Гавриловне я скажу, что протурила тебя.
И надобно же было так случиться, что в те самые
часы, когда двойник Евграфа свиделся
с Марьей Гавриловной, исстрадавшаяся Настя поведала матери про свое неизбывное горе, про свой позор, которого нельзя спрятать от глаз людских.
Не чаял Алексей так дешево разделаться…
С первых слов Патапа Максимыча понял он, что Настя в могилу тайны не унесла… Захолонуло сердце, смертный страх обуял его: «Вот он, вот
час моей погибели от сего человека!..» — думалось ему, и
с трепетом ждал, что вещий сон станет явью.
И слышит незлобные речи, видит,
с какой кротостью переносит этот крутой человек свое горе… Не мстить собирается, благодеянье хочет оказать погубителю своей дочери… Размягчилось сердце Алексеево, а как сведал он, что в последние
часы своей жизни Настя умолила отца не делать зла своему соблазнителю, такая на него грусть напала, что не мог он слез сдержать и разразился у ног Патапа Максимыча громкими рыданьями. Не вовсе еще очерствел он тогда.
С матерью Манефой и
с соборными старицами чуть не каждый день по нескольку
часов беседовал он от Писания или рассказывал про Белую Криницу, куда ездил в лучшую пору ее, при первом митрополите Амвросии.
Заслушалась Манефа пения, просидела в келарне до самой вечерней трапéзы. В урочный
час Виринея
с приспешницами ужину собрала, и Манефа сама сидеть за трапезой пожелала… Когда яства были расставлены, все расселись по местам, а чередная канонница подошла к игуменье за благословением начать от Пролога чтение, Василий Борисыч сказал Манефе...
— Ин вот что сделаем, — сказала Манефа, — отпишу я Петру Спиридонычу, оставил бы он тебя в скитах до конца собраний и ответил бы мне беспременно
с первой же почтой… Каков ответ получим, таково и сотворим. Велит ехать —
часу не задержу, остаться велит — оставайся… Ладно ли так-то будет?
Еще
с той поры, как только стал входить в возраст, любил он тешить себя игрой мыслей, по целым, бывало,
часам задумывался над вещами несбыточными, над делами несодеянными.
Недели полторы после Настиных похорон приехал к Патапу Максимычу из Городца удельный крестьянин Григорий Филиппов. Запершись в задней горнице, добрый
час толковал
с ним горемычный тысячник. Кончив разговоры, повел он приезжего по токарням, по красильням, по всему своему заведению.
Но, заметя в Алексее новичка, одни несли ему всякий вздор, какой только лез в их похмельную голову, другие звали в кабак, поздравить
с приездом, третьи ни
с того ни
с сего до упаду хохотали над неловким деревенским парнем, угощая его доморощенными шутками, не всегда безобидными, которыми под веселый
час да на людях любит русский человек угостить новичка.
Перестал Алексей
с того
часу слоняться по набережной. Глаза бы его не глядели на проклятого «Соболя». Не видать бы ему парохода Марьи Гавриловны!..
И
с того
часа положил на него вражду и лютую злобу.
Лишь за три
часа до полуночи спряталось солнышко в черной полосе темного леса. Вплоть до полунóчи и зá полночь светлынь на небе стояла — то белою ночью заря
с зарей сходились. Трифон Лохматый
с Феклой Абрамовной чем Бог послал потрапезовали, но только вдвоем, ровно новобрачные: сыновья в людях, дочери по грибы ушли,
с полдён в лесу застряли.
— Да через неделю беспременно надо на пароход поспеть. К тому времени
с Низу он выбежит: приму кладь, да тем же
часом в Рыбную.
Поднявшись
с постели только ко второму уповодку [В деревнях простой народ
часов не знает, считает время по «поводкам».
Первый летний уповодок от восхода солнца и перекуски (ломоть хлеба) до завтрака (то есть
с четырех или пяти
часов до восьми
часов утра); второй — от завтрака до обеда (
с восьми
часов до полудня); третий — от обеда до пáуженки (еда между обедом и ужином), то есть от полудня до трех или четырех
часов пополудни; четвертый — от пауженки до солнечного заката и ужина, то есть до восьми или девяти
часов.
За Волгой и вообще в лесах на севере завтракают
с восходом солнца, обедают в девять
часов утра, в полдень полудничают, в три или четыре
часа бывает паужена, на закате солнца ужин.], Карп Алексеич Морковкин, в бухарском стеганом и густо засаленном халате, доканчивал в своей горнице другой самовар, нимало не заботясь, что в приказе
с раннего утра ждет его до десятка крестьян.
Настал
час воли писаря, допустили Алексея в присутствие. Перед тем как позвать его, Морковкин встал
с кресел и, оборотясь спиной к дверям, стал читать предписания удельного начальства, в рамках за стеклом по стенам развешанные. Не оглядываясь на Алексея, писарь сердито спросил...
— Знаю, парень, знаю… Патап Максимыч все до тонкости мне рассказывал, — молвил Михайло Васильич. — А ты умно тогда сделал, что оглобли-то поворотил. Не ровен
час, голубчик, попал бы в скит, и тебе бы тогда, пожалуй, да и нам
с тобой на калачи досталось… Ты смотри про это дело никому не сказывай… Покаместь суд не кончился, нишкни да помалкивай.
— Да мне долго ждать никак невозможно, ваше степенство, на той неделе надо беспременно на пароходе в Рыбинск бежать… К сроку не поспею — места лишиться могу… Явите божескую милость, ваше степенство, прикажите выдать удостоверение, я бы тем же
часом в город за пачпортом… —
с низкими поклонами просил Алексей Михайлу Васильича.
Часа через два по возвращении Василья Борисыча из лесу
с Устиньей в передних горницах Патапа Максимыча гости за чаем сидели.
— Заспесивилась наша краля, зачванилась, — топнув
с досады ногой, молвила Фленушка, выходя однажды
с Марьюшкой из домика Марьи Гавриловны. — Битый
час сидели у ней, хоть бы единое словечко выронила… В торги, слышь, пускается, каменны палаты закладывать собирается, куда
с нашей сестрой ей водиться!.. А мне наплевать — ноги моей не будет у грубиянки; и ты не ходи к ней, Марьюшка.
Сюда, на этот пестрый своеобразный город, обращены слезливые взоры Марьи Гавриловны… По целым
часам не сводит она глаз
с ярмарочных строений — чего-то все ищет.
И вот она опять невеста!.. Опять по целым
часам беседует
с новым избранником сердца!.. Но те беседы уж не прежние, не те, что велись
с покойником Евграфом. Толкуют про «Соболя», толкуют про устройство хозяйства, про то, как получше да посходнее дом купить, как бы Алексею скорей в купцы записаться… Не цвести по два раза в лето цветочкам, не знавать Марье Гавриловне прежней любови.
—
С колдуньей! — как полотно побледнев, прошептала Манефа. — От
часу не легче!.. Что ж это такое!.. Что
с ней содеялось?..
Солнце меж тем багровело больше и больше, серо-желтый туман застилал лазурь небесного свода и
с каждым
часом больше и больше темнел.
Оттого и желательно было каждому заезжему в Улангер человеку старца того послушать, и сам отец Иосиф любил провести час-другой в беседе
с хорошим человеком.
Немного
часов остается до полночи, когда на одно мановенье тот чудный цветок распускается. Только что наступит полночь, из середины широколистного папоротника поднимается цветочная почка, шевéлится она, двигается, ровно живая, и вдруг
с страшным треском разрывается, и тут является огненный цвет… Незримая рука тотчас срывает его… То «цвет-огонь», дарованный богом Ярилой первому человеку… То — «царь-огонь»…
— Пó ряду сказывай,
с того
часу зачинай, как и́з дому отправились, — строго молвила ей.
— Софронием!.. —
с улыбкой презренья тихо промолвила Манефа. — Что ж?.. При нашем тесном обстоянии, в теперешнее гонительное время на смертный
час и Софронов поп пригодится… Когда время не терпит, всякому можно человека исправить… Не поставит того во грех Господь милосердый… Видел ли дедушку перед смертью-то?
— Спокойся, — сказала Манефа, — спокойся теперь. Завтрашнего дня ответ тебе дам…
Часы [Утренняя служба, вместо обедни.] отправишь, ко мне забреди. А послезавтра праздник у нас и собранье — милости просим попраздновать: со всеми матерями приходи и белицы чтоб все приходили… А на завтра вышли ко мне, матушка, трудниц своих
с пяток — в келарне бы полы подмыли да кой-где по кельям у стариц… Свои-то в разгоне по случаю праздника, все за работами… Так уж ты мне пособи.
— Слушаю, матушка, беспременно пришлю, — отирая глаза свернутым в клубок синим бумажным платком,
с низким поклоном ответила Таисея. — Как
часы отправим, так и пришлю.
С непокрытыми головами, опершись на посох, там уж стоят старики. Умильно склонив головы на правые руки, рядом
с ними старушки. Глаз не сводят седые
с восточного края небес, набожно ждут того
часа, как солнышко в небе станет играть…
Через
час после обеда собор начался. Середь келарни ставлен был большой стол, крытый красным кумачом. На нем положили служебное евангелие в окладе,
с одной стороны его на покрытом пеленою блюде большой серебряный крест,
с другой — кормчую книгу. Десятка полтора других книг в старинных, почерневших от времени переплетах положены были по разным местам стола.
Искусно после того поворотил Василий Борисыч рассуждения матерей на то, еретики ли беспоповцы, или токмо в душепагубном мудровании пребывают… Пошел спор по всей келарне. Забыли про Антония, забыли и про московское послание. Больше
часа проспорили, во всех книгах справлялись, книг
с десяток еще из кладовой притащили, но никак не могли решить, еретики ли нет беспоповцы. А Василий Борисыч сидит себе да помалкивает и чуть-чуть ухмыляется, сам про себя думая: «Вот какую косточку бросил я им».
— Ни единый
час не изнесу ее из моленной, — тихо, но
с твердой решимостью сказала мать Августа. — Больше ста семидесяти годов стоит она на одном месте. Ни при старых матерях, ни при мне ее не трогивали, опричь пожарного случая. Не порушу завета первоначальника шарпанского отца Арсения. Он заповедовал не износить иконы из храма ни под каким видом. У нас на то запись руки его…
После
часов и ранней трапезы Манефа, проводив приезжих гостей, сидела за самоваром
с матерями Юдифой и Маргаритой,
с Аксиньей Захаровной,
с женой головы Ариной Васильевной и
с заволжской поварихой Никитишной.