Неточные совпадения
Цел
тот город до сих
пор —
с белокаменными стенами, златоверхими церквами,
с честными монастырями,
с княженецкими узорчатыми теремами,
с боярскими каменными палатами,
с рубленными из кондового, негниющего леса домами.
Крепко было слово, сказанное Настей. Патап Максимыч не уснул от него после обеда. А этого
с ним лет пять не случалось,
с тех самых
пор, как, прослышав про сгоревшие на Волге, под Свияжском, барки, долго находился он в неизвестности: не его ли горянщина погорела.
— Так и сказала. «Уходом», говорит, уйду, — продолжал Патап Максимыч. — Да посмотрела бы ты на нее в
ту пору, кумушка. Диву дался, сначала не знал, как и говорить
с ней. Гордая передо мной такая стоит, голову кверху, слез и в заводе нет, говорит как режет, а глаза как уголья, так и горят.
Обедать работники пошли. В
ту пору никто в красильный подклет, кроме хозяина, не заглядывал, а его не было дома. Фленушка тотчас смекнула, что выпал удобный случай провести Насте
с полчасика вдвоем
с Алексеем. Шепнула ему, чтоб он, как только работники по избам обедать усядутся, шел бы в красильный подклет.
— Слушай, Аксинья, — говорил хозяйке своей Патап Максимыч, —
с самой
той поры, как взяли мы Груню в дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам в дом счастье принесла, и я так в мыслях держу: что ни подал нам Бог, — за нее, за голубку, все подал. Смотри ж у меня, — не ровен час, все под Богом ходим, — коли вдруг пошлет мне Господь смертный час, и не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее не обидь.
Пьян он был на
ту пору: чуть не полкувшина кумышки из сорочинского пшена
с вечера выпил; перевязал его веревками, завернул в сети, сам бежал в степи…
Хозяюшка-то Семена Елизарыча в
ту пору на бал
с дочерьми собиралась в купеческо собрание.
Иной бахвал, набравшись смелости, подвернется
порой к спесивой красавице
с речами затейными, но Матренушка так его, бывало, отделает, что
тот со стыда да со сраму не знает, убраться куда.
Девушки правду сказали: не отчуралась от любви Матрена Максимовна. До
той поры она подругам не верила, пока не спозналась
с Якимом Прохорычем.
В лесах работают только по зимам. Летней
порой в дикую глушь редко кто заглядывает. Не
то что дорог, даже мало-мальских торных тропинок там вовсе почти нет; зато много мест непроходимых… Гниющего валежника пропасть, да кроме
того,
то и дело попадаются обширные глубокие болота, а местами трясины
с окнами, вадьями и чарусами… Это страшные, погибельные места для небывалого человека. Кто от роду впервой попал в неведомые лесные дебри — берегись — гляди в оба!..
Нелюдно бывает в лесах летней
порою. Промеж Керженца и Ветлуги еще лесует [Ходить в лес на работу, деревья ронить.] по несколько топоров
с деревни, но дальше за Ветлугу, к Вятской стороне, и на север, за Лапшангу, лесники ни ногой, кроме
тех мест, где липа растет. Липу драть, мочало мочить можно только в соковую [Когда деревья в соку,
то есть весна и лето.].
— Один ли, вся ли артель, это для нас все едино, — ответил Захар. — Ты ведь
с артелью рядишься, потому артельну плату и давай… а не хочешь, вот
те Бог, а вот порог. Толковать нам недосужно — лесовать
пора.
— Обмирщился ты весь, обмирщился
с головы до ног, обошли тебя еретики, совсем обошли, — горячо отвечал на
то Стуколов. — Подумай о души спасении. Годы твои не молодые,
пора о Боге помышлять.
— У меня в городу дружок есть, барин, по всякой науке человек дошлый, — сказал он. — Сем-ка я съезжу к нему
с этим песком да покучусь ему испробовать, можно ль из него золото сделать… Если выйдет из него заправское золото — ничего не пожалею, что есть добра, все в оборот пущу… А до
той поры, гневись, не гневись, Яким Прохорыч, к вашему делу не приступлю, потому что оно покаместь для меня потемки… Да!
Икнулось ли на этот раз Стуколову, нет ли, зачесалось ли у него левая бровь, загорелось ли левое ухо — про
то не ведаем. А подошла такая минута, что силантьевская гарь повернула затеи паломника вниз покрышкой. Недаром шарил он ее в чемодане, когда Патап Максимыч в бане нежился, недаром пытался подменить ее куском изгари
с обительской кузницы… Но нельзя было всех концов в воду упрятать — силантьевская гарь у Патапа Максимыча о
ту пору в кармане была…
В городах запрещено употреблять скалу на крыши в предупреждение пожаров, но по деревням она до сих
пор в большом употреблении.], утверждались на застрехах и по большей части бывали
с «полицами»,
то есть
с небольшими переломами в виде полок для предупреждения сильного тока дождевой воды.
— Приехала, матушка, в
ту пятницу прибыла, — ответила казначея. — Расчет во всем подала как следует — сто восемьдесят привезла, за негасимую должны оставались. Да гостинцу вам, матушка, Силантьевы
с нею прислали: шубку беличью, камлоту на ряску, ладану росного пять фунтов
с походом, да масла бутыль, фунтов, должно быть, пятнадцать вытянет. Завтра обо всем подробно доложу, а теперь не
пора ли вам и покою дать? Устали, чай,
с дороги-то?
— Антипушка,
пора тебе закон свершить, а невесту тебе я сыскал. Матвея Петровича Солодова дочку Аннушку видал?.. Хозяйка по тебе: смирная, работящая, из себя казиста — видная такая, кость широкая, собой девка здоровенная, надолго тебе ее хватит, небось не овдовеешь… Говорю тебе, по всем статьям останешься доволен… Завтра сватов надо засылать, для
того что мясоеду остается немного… Скорым делом вас окрутим; благо поп
с Иргиза наехал.
В старинных русских городах до сих
пор хранится обычай «невест смотреть». Для
того взрослых девиц одевают в лучшие платья и отправляются
с ними в известный день на условленное место. Молодые люди приходят на выставку девушек, высматривают суженую. В новом Петербурге такие смотрины бывают на гулянье в Летнем саду, в старых городах — на крестных ходах. Так и в Казани водится.
— А как тетенька-то помрет?.. Тогда что?.. Разве не будешь в
те поры каяться, что не хотела пустить меня проститься
с ней?.. — тростила свое Настя.
Дивом казалось ей, понять не могла, как это она вдруг
с Алексеем поладила. В самое
то время, как сердце в ней раскипелось, когда гневом так и рвало душу ее, вдруг ни
с того ни
с сего помирились, ровно допрежь
того и ссоры никакой не бывало… Увидала слезы, услыхала рыданья — воском растаяла. Не видывала до
той поры она, ни от кого даже не слыхивала, чтоб парни перед девицами плакали, — а этот…
— И нашим покажи, Василий Борисыч, — молвила Манефа. — Мы ведь поем попросту, как от старых матерей навыкли, по слуху больше… Не больно много у нас, прости, Христа ради, и таких, чтоб путем и крюки-то разбирали. Ину
пору заведут догматик — «Всемирную славу» аль другой какой — один
сóблазн: кто в лес, кто по дрова… Не
то, что у вас, на Рогожском, там пение ангелоподобное… Поучи, родной, поучи, Василий Борисыч, наших-то девиц — много тебе благодарна останусь.
— Ни словечка, слышь, не вымолвила
с самых
тех пор, как
с нею попритчилось.
Горницы Патапа Максимыча, бывшие до
тех пор Алексею за диковину, в сравненьи
с этими показались темными клевуха́ми.
— Признаться сказать, понять не могу, как это вздумалось Патапу Максимычу отпустить тебя, когда он столько дорожил тобой, — ходя взад и вперед по комнате, говорил Сергей Андреич. — Великим постом заезжал он ко мне не на долгое время, — помнишь, как он на Ветлугу
с теми плутами ездил. В
ту пору он тобой нахвалиться не мог… Так говорил: «
С этим человеком по гроб жизни своей не расстанусь». Как же у вас после
того на вон-тараты пошло?.. Скажи по правде, не накуролесил ли ты чего?
— Уж этого я доложить не могу, — ответил румяный торговец. — Поминал в
ту пору Антип Гаврилыч Молявину: сестра-де хотела приказчика выслать, а другое дело: не знаю, как они распорядятся. Да ведь и
то надо сказать — принять пароход по описи не больно хитрое дело. Опять же Молявины
с Залетовыми никак сродни приходятся — свояки, что ли…
Выходил от начальства строгий-престрогий указ: отдавать
с каждой волости по стольку-то человек в «грамоту». Сельских школ тогда еще не было, оттого и велено было ребятишек в губернский город везти. Там заводилось первое в
ту пору удельное училище.
«Знать бы да ведать, — меж собой говорили они, — не сдавать бы в науку овражного найденыша!.. Кормить бы, поить его, окаянного, что свинью на убой, до самых
тех пор, как пришлось бы сдавать его в рекруты. Не ломался б над нами теперь, не нес бы высóко поганой головы своей. Отогрели змею за пазухой! А все бабы! Они в
ту пору завыли невесть
с чего…»
Прямо из приказа покатил Алексей в Клюкино к удельному голове Скорнякову. Приехав в
ту пору, как, восстав от послеобеденного сна, Михайло Васильич
с хозяюшкой своей Ариной Васильевной и
с детками засел за ведерный самовар чайком побаловаться, душеньку распарить.
Не видал он его
с тех самых
пор, как в его боковуше, в нижнем жилье дома Патапа Максимыча, судили-рядили они про золото на Ветлуге.
— Дивлюсь я тебе, Василий Борисыч, — говорил ему Патап Максимыч. — Сколько у тебя на всякое дело уменья, столь много у тебя обо всем знанья, а век свой корпишь над крюковыми книгами [Певчие книги. Крюки — старинные русские ноты, до сих
пор обиходные у старообрядцев.], над келейными уставами да шатаешься по белу свету
с рогожскими порученностями. При твоем остром разуме не
с келейницами возиться, а торги бы торговать, деньгу наживать и
тем же временем бедному народу добром послужить.
И
с той самой
поры бесовская сила боится прострел-травы и бежит от нее на двенадцать верст.
На
ту пору у Колышкина из посторонних никого не было. Как только сказали ему о приходе Алексея, тотчас велел он позвать его, чтоб
с глазу на глаз пожурить хорошенько: «Так, дескать, добрые люди не делают, столь долго ждать себя не заставляют…» А затем объявить, что «Успех» не мог его дождаться, убежал
с кладью до Рыбинска, но это не беда: для любимца Патапа Максимыча у него на другом пароходе место готово, хоть
тем же днем поступай.
Пошла ли б она поздней
порой в поле, покинула бы разве мягкий пуховик, если б не случилось
с ней в
тот день, чего отродясь еще не случалось.
Достиг же
тот отрок возраста, что
пора и закон принять,
с честною девицей браком честны́м сочетаться.
— Да, да, — качая головой, согласилась мать Таисея. — Подымался Пугач на десятом году после
того, как Иргиз зачался, а Иргиз восемьдесят годов стоял, да вот уже его разоренью пятнадцатый год пошел. Значит, теперь Пугачу восемьдесят пять лет, да если прадедушке твоему о
ту пору хоть двадцать лет от роду было, так всего жития его выйдет сто пять годов… Да… По нонешним временам мало таких долговечных людей… Что ж, как он перед кончиной-то?.. Прощался ли
с вами?.. Дóпустил ли родных до себя?
— Как же, матушка, со всеми простился, — ответил Петр Степаныч. — И со сродниками, и
с приказчиками, и со всеми другими домашними, которы на
ту пору тут прилучились. Всех к себе велел позвать и каждого благословлял, а как кого зовут, дядюшка подсказывал ему. Чуть не всех он тут впервые увидел… Меня хоть взять — перед Рождеством двадцать седьмой мне пошел, а прадедушку чуть-чуть помню, когда еще он в затвор-от не уходил.
И, догнавши, пошел к ним на службу и ходил
с ними до самых до
тех пор, как воровские таборы их разогнали, однако ж жены отыскать он не мог.
— Как не слыхать, матушка?.. Люди известные! — ответил московский посол. —
С Тимофеем Гордеичем мы даже оченно знакомы. Он в Рогожском на собраниях бывал в
ту пору, как насчет архиерейства соборовали!
— Молись же Богу, чтоб он скорей послал тебе человека, — сказала Аграфена Петровна. —
С ним опять, как в детстве бывало, и светел и радошен вольный свет тебе покажется, а людская неправда не станет мутить твою душу. В
том одном человеке вместится весь мир для тебя, и, если будет он жить по добру да по правде, успокоится сердце твое, и больше прежнего возлюбишь ты добро и правду. Молись и ищи человека. Пришла
пора твоя.
— Ничего не будет, не проведают. Увидишь!.. Что я задумала,
тому так и быть… —
с страстным
порывом молвила Фленушка.
Больше часа прошло до
тех пор, как маленько он успокоился. Встал
с кровати и, шатаясь, как после болезни, добрел до окна, растворил его и жадно стал глотать свежий воздух. Кум Иван Григорьич рядом
с ним сел и молчал.