Неточные совпадения
Так говорят за Волгой. Старая там Русь, исконная, кондовая.
С той поры как зачиналась земля Русская, там чуждых насельников не бывало. Там Русь сысстари на чистоте стоит, — какова была при прадедах, такова хранится до наших дней. Добрая сторона, хоть и смотрит сердито на чужа́нина.
Живет заволжанин хоть в труде, да в достатке. Сысстари за Волгой мужики в сапогах, бабы в котах. Лаптей видом не видано, хоть слыхом про них и слыхано. Лесу вдоволь, лыко нипочем, а в редком доме кочедык найдешь. Разве где
такой дедушка есть, что
с печки уж лет пяток не слезает,
так он, скуки ради, лапотки иной раз ковыряет, нищей братье подать либо самому обуться, как станут его в домовину обряжать. Таков обычай: летом в сапогах, зимой в валенках, на тот свет в лапотках…
Заволжанин без горячего спать не ложится, по воскресным дням хлебает мясное, изба у него пятистенная, печь
с трубой; о черных избах да соломенных крышах он только слыхал, что есть
такие где-то «на Горах» [«Горами» зовут правую сторону Волги.].
Стары старухи и пожилые бабы домовничали;
с молитвой клали они мелом кресты над дверьми и над окнами ради отогнания нечистого и
такую думу держали: «Батюшка Микола милостливый, как бы к утрею-то оттеплело, да туман бы пал на святую Ердань, хлебушка бы тогда вдоволь нам уродилось!» Мужики вкруг лошадей возились: известно, кто в крещенский сочельник у коня копыта почистит: у того конь весь год не будет хромать и не случится
с ним иной болести.
— А вот как возьму лестовку да ради Христова праздника отстегаю тебя, —
с притворным негодованьем сказала Аксинья Захаровна, —
так и будешь знать, какая слава!.. Ишь что вздумала!.. Пусти их снег полоть за околицу!.. Да теперь, поди чай, парней-то туда что навалило: и своих, и из Шишинки, и из Назаровой!.. Долго ль до греха?.. Девки вы молодые, дочери отецкие: след ли вам по ночам хвосты мочить?
— Коли пошли,
так туда им и дорога, — ответила мать. — А вам
с деревенскими девками себя на ряду считать не доводится.
— Тем и лучше, что хорошего отца дочери, — сказала Аксинья Захаровна. — Связываться
с теми не след. Сядьте-ка лучше да псалтырь ради праздника Христова почитайте. Отец скоро
с базара приедет, утреню будем стоять; помогли бы лучше Евпраксеюшке моленну прибрать… Дело-то не в пример будет праведнее, чем за околицу бегать. Так-то.
— Как святят,
так и святил. На Николин день Коряга в попы поставлен. Великим постом, пожалуй, и к нам приедет… «Исправляться» у Коряги станем, в моленной обедню отслужит, —
с легкой усмешкой говорил Патап Максимыч.
— Из Москвы, из Хвалыни, из Казани пишут про епископа, что как есть совсем правильный, — молвил Патап Максимыч. — Все мои покупатели ему последуют. Не ссориться
с ними из-за
таких пустяков… Как они,
так и мы. А что есть у иных сумнение,
так это правда, точно есть. И в Городце не хотят Матвея в часовню пускать, зазорен, дескать, за деньги что хочешь сделает. Про епископа Софрония тоже толкуют… Кто их разберет?.. Ну их к Богу — чайку бы поскорей.
— Не знала,
так узнаешь, — молвил Патап Максимыч. — Приятель мой, дружище, одно дельце
с ним заведено: подай, Господи, хорошего совершенья.
— Полно, батько, постыдись, — вступилась Аксинья Захаровна. — Про Фленушку ничего худого не слышно. Да и стала бы разве матушка Манефа
с недоброй славой ее в
такой любви, в
таком приближенье держать? Мало ль чего не мелют пустые языки! Всех речей не переслушаешь; а тебе, старому человеку, девицу обижать грех: у самого дочери растут.
— Ступай, Пантелеюшка, поставь двоих, а не то и троих, голубчик, вернее будет, — говорила Аксинья Захаровна. — А наш-от хозяин больно уж бесстрашен. Смеется над Сушилой да над сарафаном
с холодником. А долго ль до греха? Сам посуди. Захочет Сушила, проймет не мытьем,
так катаньем!
В любой дом
с радостью б взяли
таких спорых, проворных работниц.
Роста чуть не
с косую сажень, стоит, бывало, средь мужиков на базаре, всех выше головой; здоровый, белолицый, румянец во всю щеку
так и горит, а кудрявые темно-русые волосы
так и вьются.
Не говаривал он про то ни отцу
с матерью, ни другу-приятелю; один
с собой думу
такую держал.
Так и
с Лохматым случилось.
Бросила горшки свои Фекла; села на лавку и, ухватясь руками за колена, вся вытянулась вперед, зорко глядя на сыновей. И вдруг стала
такая бледная, что краше во гроб кладут. Чужим теплом Трифоновы дети не грелись, чужого куска не едали, родительского дома отродясь не покидали. И никогда у отца
с матерью на мысли того не бывало, чтобы когда-нибудь их сыновьям довелось на чужой стороне хлеб добывать. Горько бедной Фекле. Глядела, глядела старуха на своих соколиков и заревела в источный голос.
Тебе же подходит пора и закон совершить,
так надо тебе, Алексей, об отце
с матерью порадеть.
— Это ты хорошо говоришь, дружок, по-Божьему, — ласково взяв Алексея за плечо, сказал Патап Максимыч. — Господь пошлет; поминай чаще Иева на гноищи. Да… все имел, всего лишился, а на Бога не возроптал; за то и подал ему Бог больше прежнего.
Так и ваше дело — на Бога не ропщите, рук не жалейте да
с Богом работайте, Господь не оставит вас — пошлет больше прежнего.
Разговаривая
таким образом, Патап Максимыч вошел
с Алексеем в подклет; там сильно олифой пахло: крашеная посуда в печи сидела для просухи.
— Не можем, Патап Максимыч; совсем злые люди нас обездолили; надо будет
с годок в людях поработать, — отвечал Алексей. — Родители и меньшого брата к ложкарям посылают; знатно режет ложки; всякую, какую хошь, и касатую, и тонкую, и бо́скую, и межеумок, и крестовую режет. К пальме даже приучен — вот как бы хозяин ему
такой достался, чтобы пальму точить…
Возвращаясь в Поромово, не о том думал Алексей, как обрадует отца
с матерью, принеся нежданные деньги и сказав про обещанье Чапурина дать взаймы рублев триста на разживу, не о том мыслил, что завтра придется ему прощаться
с домом родительским. Настя мерещилась. Одно он думал, одно передумывал, шагая крупными шагами по узенькой снежной дорожке: «Зародилась же на свете
такая красота!»
Слюбится
с молодцом белица, выдаст ему свою одежду и убежит венчаться в православную церковь: раскольничий поп
такую чету ни за что не повенчает.
Таких примеров много было, и Фленушка, поминая эти примеры, думала было обвенчаться «уходом»
с молодым казанским купчиком Петрушей Самоквасовым, но матушки Манефы было жалко ей — убило бы это ее воспитательницу…
— Коряга! Михайло Коряга! — сказала Манефа,
с сомненьем покачивая головой. — И нашим сказывали, что в попы ставлен, да веры неймется. Больно до денег охоч. Стяжатель! Как
такого поставить?
— Да все из-за этого австрийского священства! — сказала Фленушка. — Мы, видишь ты, задумали принимать, а Глафирины не приемлют, Игнатьевы тоже не приемлют. Ну и разорвались во всем: друг
с дружкой не видятся, общения не имеют, клянут друг друга. Намедни Клеопатра от Жжениных к Глафириным пришла, да как сцепится
с кривой Измарагдой; бранились, бранились, да вповолочку!
Такая теперь промеж обителей злоба, что смех и горе. Да ведь это одни только матери сварятся, мы-то потихоньку видаемся.
— Из Москвы купчик наезжал, матушки Таисе́и сродственник; деньги в раздачу привозил, развеселый
такой. Больно его честили; келейница матушки Таисеи — помнишь Варварушку из Кинешмы? — совсем
с ума сошла по нем; как уехал,
так в прорубь кинуться хотела, руки на себя наложить. Еще Александр Михайлыч бывал, станового письмоводитель, — этот по-прежнему больше все
с Серафимушкой; матушка Таисея грозит уж ее из обители погнать.
— Вот еще! Одного! — вспыхнула Фленушка. — Он станет насмехаться, а ты его люби. Да ни за что на свете! Ваську Шибаева полюблю —
так вот он и знай, —
с лукавой усмешкой, глядя на приятельницу, бойко молвила Фленушка.
— Эге-ге! — вскрикнула Фленушка и захохотала. — Память-то какая у тебя короткая стала, Настасья Патаповна! Аль забыла того, кто из Москвы конфеты в бумажных коробках
с золотом привозил? Ай да Настя, ай да Настасья Патаповна! Можно чести приписать! Видно, у тебя
с глаз долой,
так из думы вон.
Так, что ли?.. А?..
— Ну, ладно, ладно, пущай я причиной всему, — сказала Фленушка. — А все-таки скажу, что память у тебя короткая стала.
С чего бы это?.. Аль кого полюбила?..
— Да чтой-то, родной, ты ни
с того ни
с сего расходился? — тихо и смиренно вмешалась в разговор мужа
с женой мать Манефа. — И слова сказать нельзя тебе,
так и закипишь.
— Да, — вступилась мать Манефа, — в нынешнее время куда как тяжко приходится жить сиротам. Дороговизна!..
С каждым днем все дороже да дороже становится, а подаяния сиротам, почитай, нет никакого. Масленица на дворе — ни гречневой мучки на блины, ни маслица достать им негде.
Такая бедность,
такая скудость, что един только Господь знает, как они держатся.
— За них, сударыня моя, не бойся,
с голоду не помрут, — сказал Патап Максимыч. — Блины-то у них масляней наших будут. Пришипились только эти матери, копни их хорошенько, пошарь в сундуках, сколь золота да серебра сыщешь. Нищатся только, лицемерят.
Такое уж у них заведение.
— Что-о-о? — закричал Патап Максимыч, вскакивая
с дивана. — Жених?..
Так ты так-то!.. Да я разражу тебя! Говори сейчас, негодница, какой у тебя жених завелся?.. Я ему задам…
— Никогда я Настасье про иночество слова не говорила, — спокойно и холодно отвечала Манефа, — беседы у меня
с ней о том никогда не бывало. И нет ей моего совета, нет благословения идти в скиты. Молода еще, голубушка, — не снесешь… Да у нас
таких молодых и не постригают.
— Разве что
так, — молвил Петруха, соглашаясь
с Матвеем. — Городовые купцы, слышь, наедут, — прибавил он.
— Сорвалось! — сквозь зубы молвил Алексей и бросил испорченную чашку в сторону. Никогда
с ним
такого греха не бывало, даже и тогда не бывало, как, подростком будучи, токарному делу учился. Стыдно стало ему перед токарями. По всему околотку первым мастером считается, а тут, гляди-ка, дело какое.
— Фленушка, — сказала она, — отомкнется Настя, перейди ты к ней в светелку, родная. У ней светелка большая, двоим вам не будет тесно. И пяльцы перенеси, и ночуй
с ней. Одну ее теперь нельзя оставлять, мало ли что может приключиться…
Так ты уж, пожалуйста, пригляди за ней… А к тебе, Прасковья, я Анафролью пришлю, чтоб и ты не одна была… Да у меня дурь-то из головы выкинь, не то смотри!.. Перейди же туда, Фленушка.
— Поразговори ты ее, — говорила Аксинья Захаровна, — развесели хоть крошечку. Ведь ты бойкая, Фленушка, шустрая и мертвого рассмешишь, как захочешь… Больно боюсь я, родная… Что
такое это
с ней поделалось — ума не могу приложить.
Патап Максимыч ушел в свою заднюю, прилег уснуть, но сон не брал его. Настины слова из ума не выходили: «Девка
с норовом, — думал он. —
С виду тихоней смотрит, а гляди-ка какая!.. «Уходом!..» Нет, ни окриком, ни плетью
такую не проймешь… Хуже начудит… Лаской надо, делать нечего… «Уходом!..» Эко слово сказала!..»
Но не всегда
так бывает; обыкновенно жених
с невестой успевают доскакать до попа и обвенчаться.
— Стану глядеть, Максимыч, — отвечала Аксинья. — Как не смотреть за молодыми девицами! Только, по моему глупому разуму, напрасно ты про Настю думаешь, чтоб она
такое дело сделала… Скор ты больно на речи-то, Максимыч!.. Давеча девку насмерть напугал. А
с испугу мало ль какое слово иной раз сорвется. По глупости, спросту сказала.
— Говорил, что в
таких делах говорится, — отвечала Фленушка. — Что ему без тебя весь свет постыл, что иссушила ты его, что
с горя да тоски деваться не знает куда и что очень боится он самарского жениха. Как я ни уверяла, что опричь его ни за кого не пойдешь, — не верит. Тебе бы самой сказать ему.
— Да помереть мне,
с места не вставши, коли
такого дельца я не состряпаю, — весело вскрикнула Фленушка. — А ты, Настенька, как Алешка придет к тебе, — прибавила она, садясь на кровать возле Насти, — говори
с ним умненько да хорошенько, парня не запугивай… Смотри, не обидь его… И без того чуть жив ходит.
— Ты все шутки шутишь, Фленушка, а мне не до них, — тяжело вздыхая, сказала Настя. — Как подумаю, что будет впереди, сердце
так и замрет… Научила ты меня, как
с тятенькой говорить… Ну, смиловался, год не хочет про свадьбу поминать… А через год-от что будет?
— Как отцу сказано,
так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори
с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам в обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
— Чтоб отец твоих слез не видал, — повелительно сказала Фленушка. — Он крут,
так и
с ним надо быть крутой. Дело на хорошей дороге, не испорть. А про Алексея отцу сказать и думать не моги.
Да вот перед самым Рождеством, надо же быть
такому греху, бодрый еще и здоровый, захирел ни
с того ни
с сего да, поболев недели три, Богу душу и отдал.
— Ну, Алексеюшка, — молвил Патап Максимыч, — молодец ты, паря. И в глаза и за глаза скажу,
такого, как ты, днем
с огнем поискать. Глядь-ка, мы
с тобой целую партию в одно утро обладили. Мастер, брат, неча сказать.
— Только сам ты, Алексеюшка, понимать должон, — сказал Патап Максимыч, — что к
такой должности на одно лето приставить тебя мне не
с руки. В годы-то отец отпустит ли тебя?