Неточные совпадения
Другой
на месте заволжанина давно бы
с голода помер, но он не лежебок, человек досужий.
Провозился он
с этим делом долго; все токари по своим
местам разошлись, и токарни были
на запоре.
— Да помереть мне,
с места не вставши, коли такого дельца я не состряпаю, — весело вскрикнула Фленушка. — А ты, Настенька, как Алешка придет к тебе, — прибавила она, садясь
на кровать возле Насти, — говори
с ним умненько да хорошенько, парня не запугивай… Смотри, не обидь его… И без того чуть жив ходит.
— А я вот что, Алексеюшка, думаю, —
с расстановкой начал Патап Максимыч. — Поговорить бы тебе
с отцом, не отпустит ли он тебя ко мне в годы. Парень ты золотой, до всякого нашего дела доточный, про токарное дело нечего говорить, вот хоть насчет сортировки и всякого другого распоряженья… Я бы тебя в приказчики взял. Слыхал, чать, про Савельича покойника?
На его бы
место тебя.
— Плату положил бы я хорошую, ничем бы ты от меня обижен не остался, — продолжал Патап Максимыч. — Дома ли у отца стал токарничать, в людях ли, столько тебе не получить, сколько я положу. Я бы тебе все заведенье сдал: и токарни, и красильни, и запасы все, и товар, — а как
на Низ случится самому сплыть аль куда в другое
место, я б и дом
на тебя
с Пантелеем покидал. Как при покойнике Савельиче было, так бы и при тебе. Ты
с отцом-то толком поговори.
Бледное лицо Насти багрецом подернуло. Встала она
с места и, опираясь о стол рукою, робко глядела
на вошедшего. А он все стоит у притолоки, глядит не наглядится
на красавицу.
Новые соседи стали у того кантауровца перенимать валеное дело, до того и взяться за него не умели; разбогатели ли они, нет ли, но за Волгой
с той поры «шляпка́» да «верховки» больше не валяют, потому что спросу в Тверскую сторону вовсе не стало, а по другим
местам шляпу тверского либо ярославского образца ни за что
на свете
на голову не наденут — смешно, дескать, и зазорно.
Первое такое
место на райской реке Евфрате, промеж рубежей турского
с персидским, другая страна за Египтом — зовется Емакань, в земле Фиваидской, третье
место за Сибирью, в сокровенном Опоньском государстве.
Нелюдно бывает в лесах летней порою. Промеж Керженца и Ветлуги еще лесует [Ходить в лес
на работу, деревья ронить.] по несколько топоров
с деревни, но дальше за Ветлугу, к Вятской стороне, и
на север, за Лапшангу, лесники ни ногой, кроме тех
мест, где липа растет. Липу драть, мочало мочить можно только в соковую [Когда деревья в соку, то есть весна и лето.].
— В лесах матка вещь самая пользительная, — продолжал дядя Онуфрий. — Без нее как раз заблудишься, коли пойдешь по незнакомым
местам. Дорогая по нашим промыслам эта штука… Зайдешь ину пору далеко, лес-от густой, частый да рослый — в небо дыра. Ни солнышка, ни звезд не видать, опознаться
на месте нечем. А
с маткой не пропадешь; отколь хошь
на волю выведет.
«Так вот она какова, артель-то у них, — рассуждал Патап Максимыч, лежа в санях рядом
с паломником. — Меж себя дело честно ведут, а попадись посторонний, обдерут как липку… Ай да лесники!.. А бестолочи-то что, галденья-то!..
С час
места попусту проваландали, а кончили тем же, чем я зачал… Правда, что артели думой не владати…
На работе артель золото,
на сходке хуже казацкой сумятицы!..»
— Где дорыться!.. Есаулы-то
с зароком казну хоронили, — отвечал Артемий. — Надо слово знать, вещбу такую… Кто вещбу знает, молви только ее, клад-от сам выйдет наружу… А в том
месте важный клад положон. Если достался, внукам бы, правнукам не прожить… Двенадцать бочек золотой казны
на серебряных цепях да пушка золотая.
Когда совершалась эта покупка, Стуколов
с досадой встал
с места и, походив по избе спешными шагами, вышел в сени. Дюков осовел, сидя
на месте.
Пошли в келарню игумен, братия, служебницы, работные трудники и гости. Войдя в трапезу, все разом положили уставные поклоны перед иконами и сели по
местам. Патапа Максимыча игумен посадил
на почетное
место, рядом
с собой. Между соборными старцами уселись Стуколов и Дюков. За особым столом
с бельцами и трудниками сели работники Патапа Максимыча.
Трапеза кончилась, отец будильник
с отцом чашником собрали посуду, оставшиеся куски хлеба и соль. Игумен ударил в кандию, все встали и, стоя
на местах, где кто сидел, в безмолвии прослушали благодарные молитвы, прочитанные канонархом. Отец Михаил благословил братию, и все попарно тихими стопами пошли вон из келарни.
— Ах ты, старай дурак! — вскричал больной, вскочив
с места и швырнув
с головы капусту. — И речью говорено тебе, и
на письме тебе писано, а ты, кисельная твоя голова, что наделал?.. А?..
В самом деле
место тут каменистое. Белоснежным кварцевым песком и разноцветными гальками усыпаны отлогие берега речек, а
на полях и по болотам там и сям торчат из земли огромные валуны гранита. То осколки Скандинавских гор,
на плававших льдинах занесенные сюда в давние времена образования земной коры. За Волгой иное толкуют про эти каменные громады: последние-де русские богатыри, побив силу татарскую, похвалялись здесь бой держать
с силой небесною и за гордыню оборочены в камни.
— Мать Таифа, — сказала игуменья, вставая
с места. — Тысячу двадцать рублев
на ассигнации разочти как следует и, по чем придется, сиротам раздай сегодня же. И ты им
на Масленицу сегодня же все раздай, матушка Виринея… Да голодных из обители не пускай, накорми сирот чем Бог послал. А я за трапезу не сяду. Неможется что-то
с дороги-то, — лечь бы мне, да боюсь: поддайся одной боли да ляг — другую наживешь; уж как-нибудь, бродя, перемогусь. Прощайте, матери, простите, братия и сестры.
В старинных русских городах до сих пор хранится обычай «невест смотреть». Для того взрослых девиц одевают в лучшие платья и отправляются
с ними в известный день
на условленное
место. Молодые люди приходят
на выставку девушек, высматривают суженую. В новом Петербурге такие смотрины бывают
на гулянье в Летнем саду, в старых городах —
на крестных ходах. Так и в Казани водится.
— Не плачьте-с… они придут… сейчас придут-с, — успокаивал ее молодой человек. — Будемте стоять здесь
на одном
месте, непременно придут-с.
Не вздумай сам Гаврила Маркелыч послать жену
с дочерью
на смотрины, была бы в доме немалая свара, когда бы узнал он о случившемся. Но теперь дело обошлось тихо. Ворчал Гаврила Маркелыч вплоть до вечера, зачем становились
на такое
место, зачем не отошли вовремя, однако все обошлось благополучно — смяк старик. Сказали ему про Масляникова, что, если б не он, совсем бы задавили Машу в народе. Поморщился Гаврила Маркелыч, но шуметь не стал.
К Пасхе Манефа воротилась в Комаров
с дорогой гостьей. Марье Гавриловне скитское житье приятным показалось. И немудрено: все ей угождали, все старались предупредить малейшее ее желанье. Не привыкшая к свободной жизни, она отдыхала душой. Летом купила в соседнем городке
на своз деревянный дом, поставила его
на обительском
месте, убрала, разукрасила и по первому зимнему пути перевезла из Москвы в Комаров все свое имущество.
Теперь хозяин ровно другой стал: ходит один, про что-то сам
с собой бормочет, зачнет по пальцам считать, ходит, ходит, да вдруг и станет
на месте как вкопанный, постоит маленько, опять зашагает…
То суетится Настя, то сядет
на место, задумается, и насилу могут ее докликаться. То весело защебечет, ровно выпущенная из неволи птичка, то вдруг ни
с того ни
с сего взор ее затуманится, и
на глаза слеза навернется.
Сберутся
на халтуру [Халтура (в иных
местах хаптура — от глагола хапать — брать
с жадностью) — даровая еда
на похоронах и поминках.
Через великую силу взобралась она
на высокое крутое крыльцо часовни.
На паперти присела
на скамейку и маленько вздохнула. Затем вошла в часовню, сотворила уставной семипоклонный начал, замолитвовала начи́н часов и села
на свое игуменское
место, преклонясь
на посох, окрашенный празеленью
с золотыми разводами…
Вошли в келью, помолились
на иконы. Утомленная Манефа села, а Фленушке
с Марьюшкой велела в свое
место идти.
— Святокупец святокупцем и остался, — слегка запинаясь, ответил Василий Борисыч. — Попа поставить — пятьсот целковых, одигон [Одигон — путевый престол, переносный антиминс,
на котором во всяком
месте можно совершать литургию.] — та же цена и выше;
с поставленных попов меньше ста рублей в месяц оброку не берет… Завел венечные пошлины, таковы-де при патриархе Иосифе бывали: пять целковых
с венца, три за погребенье, по три
с крещения, со всего.
— Нет, матушка… Как возможно… Избави Бог, — сказал Василий Борисыч. — Софрон только при своем
месте, в Симбирске, будет действовать — там у него приятели живут: Вандышевы, Мингалевы, Константиновы — пускай его
с ними, как знает, так и валандается. А в наместниках иной будет — человек достойный, — а
на место Софрона в российские пределы тоже достойный епископ поставлен — Антоний.
— Ну, гость дорогой, не пора ль и
на покой? — поднимаясь
с места, молвила Манефа. — Выкушай посошок… Милости прошу… А там в задней келье ужинать тебе подадут.
Не спалось ему
на новом
месте. Еще не разгорелась заря, как он уж поднялся
с жаркой перины и, растворив оконце душной светелки, жадно впивал свежий утренний воздух.
— Так ты срамить ее? — вскочив
с места, вскликнула Фленушка. — Думаешь,
на простую девку напал?.. Побаловал, да и бросил?! Нет, гусь лапчатый, — шалишь!.. Жива быть не хочу, коль не увижу тебя под красной шапкой. Над Настей насмеешься, над своей головой наплачешься.
— Аксинья Захаровна
с неделю
места пробудет здесь, она бы и отвезла письмо, — продолжала Манефа. — А тебе, коли наспех послан, чего по-пустому здесь проживать? Гостя не гоню, а молодому человеку старушечий совет даю: коли послан по хозяйскому делу,
на пути не засиживайся, бывает, что дело, часом опозданное, годом не наверстаешь… Поезжай-ка
с Богом, а Марье Гавриловне я скажу, что протурила тебя.
Дернуть бы свадебкой да скорым делом подальше
с родины,
на новые
места…
Никитишна сама и мерку для гроба сняла, сама и постель Настину в курятник вынесла, чтоб там ее по три ночи петухи опели… Управившись
с этим, она снаружи того окна, в которое вылетела душа покойницы, привесила чистое полотенце, а стакан
с водой
с места не тронула. Ведь души покойников шесть недель витают
на земле и до самых похорон прилетают
на место, где разлучились
с телом. И всякий раз душа тут умывается, утирается.
Только что отобедали, раздача даров началась. Сначала в горницах заменявшая
место сестры Параша раздала оставшиеся после покойницы наряды Фленушке, Марьюшке, крылошанкам и некоторым деревенским девицам. А затем вместе
с отцом, матерью и почетными гостями вышла она
на улицу.
На десяти больших подносах вынесли за Парашей дары. Устинья стала возле нее, и одна, без вопленниц, пропела к людям «причет...
Только половина светлицы была видна ему.
На месте Настиной кровати стоит крытый белой скатертью стол, а
на нем в золотых окладах иконы
с зажженными перед ними свечами и лампадами.
На окне любимые цветочки Настины, возле пяльцы
с неконченной работой… О! у этих самых пялец,
на этом самом
месте стоял он когда-то робкий и несмелый, а она, закрыв глаза передником, плакала сладкими слезами первой любви…
На этом самом
месте впервые она поцеловала его. Тоскливо заныло сердце у Алексея.
Батюшка отец Игнатий обещался ему здешний народ приговаривать
на новы
места идти, и великий боярин Потемкин
с тем словом к царице возил его, и она, матушка,
с отцом Игнатием разговор держала, про здешнее положенье расспрашивала и к руке своей царской старца Божия допустила.
— «К сему же внидет в люди безверие и ненависть, реть, ротьба [Реть — ссора, вражда. Ротьба — клятва, а также заклятье, вроде «лопни мои глаза», «провалиться мне
на сем
месте» и пр.], пиянство и хищение изменят времена и закон, и беззаконнующий завет наведут
с прелестию и осквернят священные применения всех оных святых древних действ, и устыдятся креста Христова
на себе носити».
Встала
с места Манефа, мрачно поглядела
на келейниц, сказала...
— Нечего делать, — пожав плечами, ответил Василий Борисыч и будто случайно кинул задорный взор
на Устинью Московку. А у той во время разговора московского посла
с игуменьей лицо не раз багрецом подергивало. Чтобы скрыть смущенье, то и дело наклонялась она над скамьей, поставленной у перегородки, и мешкотно поправляла съехавшие
с места полавошники.
При сем, матушка,
с превеликим прискорбием возвещаем вам, что известный вам человек в прошедший вторник находился во едином
месте и доподлинно узнал о бурях и напастях, хотящих
на все ваши жительства восстати.
Запустело
место, где жил отец Софонтий, куда сходились
на соборы не только отцы
с Керженца и со всего Чернораменья, но даже из дальних
мест, из самой зарубежной Ветки. Запустело
место, откуда выходили рьяные проповедники «древлего благочестия» в Прикамские леса,
на Уральские бугры и в дальнюю Сибирь… «Кержаками» доныне в тех
местах старообрядцев зовут, в память того, что зашли они туда
с Керженца, из скитов Софонтьева согласия.
Слегка тронутые солнцем громады домов, церкви и башни гордо смотрят
с высоты
на тысячи разнообразных судов от крохотного ботника до полуверстных коноводок и барж, густо столпившихся у городских пристаней и по всему плёсу [Плёс, или плесо, — колено реки между двух изгибов, также часть ее от одного изгиба до другого, видимая
с одного
места часть реки.].
Вот сидит Алексей за чаем
на том самом
месте, где намедни обедал
с дядей Елистратом.
И
на пристани, и в гостинице, и
на хлебной бирже прислушивается Алексей, не зайдет ли речь про какое местечко. Кой у кого даже выспрашивал, но все понапрасну. Сказывали про
места, да не такие, какого хотелось бы. Да и
на те
с ветру людей не брали, больше все по знакомству либо за известной порукой. А его ни едина душа по всему городу́ не знает, ровно за тридевять земель от родной стороны он заехал. Нет доброхотов — всяк за себя, и не то что чужанина, земляка — и того всяк норовит под свой ноготь гнуть.
Кончили тем, что через неделю, когда придет из Астрахани колышкинский пароход «Успех», разгрузится и возьмет свежую кладь до Рыбинска, Алексей поедет
на нем при клади и тем временем ознакомится
с пароходным делом. Затем было обещано ему
место капитана
на другом пароходе Колышкина.
— В пятницу от Манефиных работник
на субботний базар в Городец проезжал,
с ним Масляникова купчиха, что в Комарове живет, наказывала тебе побывать у нее — место-де какое-то вышло, — продолжал Трифон, не замечая смущения сына.
Паранька одна воротилась. Кошкой крадучись, неслышными стопами пробралась она пó мосту [Мостом называют большие холодные сени между переднею и заднею избами, в иных
местах — только пол в этих сенях.] к чулану, где у нее
с сестрой постель стояла. Как
на грех скрипнула половица. Трифон услыхал и крикнул дочь.
— Да мне долго ждать никак невозможно, ваше степенство,
на той неделе надо беспременно
на пароходе в Рыбинск бежать… К сроку не поспею —
места лишиться могу… Явите божескую милость, ваше степенство, прикажите выдать удостоверение, я бы тем же часом в город за пачпортом… —
с низкими поклонами просил Алексей Михайлу Васильича.
Неточные совпадения
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене
мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё
на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий,
с корабля
на бал.
В возок боярский их впрягают, // Готовят завтрак повара, // Горой кибитки нагружают, // Бранятся бабы, кучера. //
На кляче тощей и косматой // Сидит форейтор бородатый, // Сбежалась челядь у ворот // Прощаться
с барами. И вот // Уселись, и возок почтенный, // Скользя, ползет за ворота. // «Простите, мирные
места! // Прости, приют уединенный! // Увижу ль вас?..» И слез ручей // У Тани льется из очей.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший
с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули
на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида
с указами Петра I, стоявшая
на столе во всех присутственных
местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился
на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие
места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый,
с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться
на гулянье
с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку
с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда
на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных
местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда
на вопрос: «Чьи луга и поемные
места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога
на гору и пошла по ровной возвышенности
с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя,
с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им
мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?