Неточные совпадения
Притаив дыханье,
глаз не спускали они
с чашки, наполненной водою и поставленной у божницы: как наступит Христово крещенье, сама собой вода колыхнется и небо растворится; глянь в раскрытое
на един миг небо и помолись Богу: чего у него ни попросишь, все даст.
— Некогда мне
с тобой балясы точить, — молвила Фленушка. — Пожалуй, еще Матрена из бани пойдет да увидит нас
с тобой, либо в горницах меня хватятся… Настасья Патаповна кланяться велела. Вот кто… Она по тебе сокрушается… Полюбила
с первого взгляда… Вишь глаза-то у тебя, долговязого, какие непутные, только взглянул
на девку, тотчас и приворожил… Велишь, что ли, кланяться?
При этом, однако ж, весь обряд чин чином соблюдается: и погоня во все стороны, и брань
с проклятиями при встрече, и топанье ногами, и битье плетью и ухватом
на глазах сбежавшейся деревни: все как следует.
— Так и сказала. «Уходом», говорит, уйду, — продолжал Патап Максимыч. — Да посмотрела бы ты
на нее в ту пору, кумушка. Диву дался, сначала не знал, как и говорить
с ней. Гордая передо мной такая стоит, голову кверху, слез и в заводе нет, говорит как режет, а
глаза как уголья, так и горят.
Раз этак спас бурлака, что
с барки упал,
на глазах самого губернатора.
И рассказал Патап Максимыч Ивану Григорьичу разговор свой
с Груней. Во время рассказа Иван Григорьич больше и больше склонял голову, и, когда Патап Максимыч кончил, он встал и, смотря плачущими
глазами на иконы, перекрестился и сделал земной поклон.
Вскоре пришел Алексей. В праздничном наряде таким молодцом он смотрел, что хоть сейчас картину писать
с него. Усевшись
на стуле у окна, близ хозяина,
глаз не сводил он
с него и
с Ивана Григорьича. Помня приказ Фленушки, только разок взглянул он
на Настю, а после того не смотрел и в ту сторону, где сидела она. Следом за Алексеем в горницу Волк вошел, в платье Патапа Максимыча. Помолясь по уставу перед иконами, поклонившись всем
на обе стороны, пошел он к Аксинье Захаровне.
Тут только заметил Никифор Алексея. Злобно сверкнули
глаза у него. «А! девушник! — подумал он. — И ты тут! Да тебя еще смотреть за мной приставили! Постой же ты у меня!.. Будет и
на моей улице праздник!» И
с лукавой усмешкой посмотрел
на Фленушку.
— Яким Прохорыч?.. — быстро вскинув
на паломника заблиставшими
глазами, вскрикнула игуменья и вдруг поправила «наметку», опустя креп
на глаза. — Не чаяла
с тобой свидеться, — прибавила она более спокойно.
— Что про то говорить, Данило Тихоныч, — отвечала Аксинья Захаровна,
с любопытством разглядывая Михайла Данилыча и переводя украдкой
глаза на Настю.
Алексей проснулся из забытья. Все время сидел он, опустя
глаза в землю и не слыша, что вокруг его говорится… Золото, только золото
на уме у него… Услышав хозяйское слово и увидя Никифора, встал. «Волк» повернул назад и, как ни в чем не бывало,
с тяжелым вздохом уселся у печки, возле выхода в боковушку. И как же ругался он сам про себя.
Фленушка
глаза опустила, Параша слегка покраснела, а Настя
с злорадной улыбкой взглянула
на Данилу Тихоныча, потом
на отца.
Глаза ее заблистали.
Передернуло Патапа Максимыча. Попрек Снежкова задел его за живое. Сверкнули
глаза, повернулось было
на языке сказать: «Не отдам
на срам детище, не потерплю, чтобы голили ее перед чужими людьми…» Но сдержался и молвил
с досадой...
— Да впрямь ли ты это
на Ветлуге нашел? — спросил Патап Максимыч, не спуская
глаз с золотой струи, падавшей из рук паломника.
Но огонь не допускает близко зверя, и вот рысь сердится, мурлычет, прыскает
с досадой, сверкая круглыми зелеными
глазами, и прядает кисточками
на концах высоких, прямых ушей…
— Правая вера все покрывает, — сказал паломник, — а общение
с еретиком в погибель вечную ведет… Не смотрели бы
глаза мои
на лица врагов Божиих.
Старцы стояли рядами, все в соборных мантиях
с длинными хвостами, все в опущенных низко,
на самые
глаза, камилавках и кафтырях.
Глаз не спускал
с него Патап Максимыч. Вынул Колышкин из стола вески какие-то, свесил песок, потом
на тех же весах свесил его в воде.
Вечером выехали из города. Отъехав верст двадцать, Патап Максимыч расстался
с Дюковым. Молчаливый купец поехал восвояси, — а Патап Максимыч поспешил в Городец
на субботний базар. Да надо еще было ему хозяйским
глазом взглянуть, как готовят
на пристани к погрузке «горянщину».
— А вот я гребень-то из донца выну да бока-то тебе наломаю, так ты у меня не то что козой, коровой заревешь…
С глаз моих долой, бесстыжая!.. Чтобы духом твоим в келарне не пахло!.. Чтобы
глаза мои
на тебя, бесстыжую девчонку, не глядели!..
— Живут помаленьку, — отвечала Манефа. — В Параше мало перемены, такая же, а Настенька,
на мои
глаза, много изменилась
с той поры, как из обители уехала.
Думает-передумывает Алексей думы тяжелые. Алчность богатства, жадная корысть
с каждым днем разрастаются в омраченной душе его… И смотрит он
на свет Божий, ровно хмара темная. Не слыхать от него ни звонких песен, ни прежних веселых речей, не светятся
глаза его ясной радостью, не живит игривая улыбка туманного лица его.
— Не ври, парень, по
глазам вижу, что знаешь про ихнее дело… Ты же намедни и сам шептался
с этим проходимцем… Да у тебя в боковуше и Патап Максимыч, от людей таясь,
с ним говорил да
с этим острожником Дюковым. Не может быть, чтоб не знал ты ихнего дела. Сказывай… Не ко вреду спрашиваю, а всем
на пользу.
— Пора бы девок-то под венец, — молвил Патап Максимыч, оставшись вдвоем
с женой. — У Прасковьи пускай
глаза жиром заплыли, не вдруг распознаешь, что в них написано, а погляди-ка
на Настю… Мужа так и просит! Поди, чай, спит и видит…
— Не мой, батюшка, не мой — твое сокровище, твое изобретенье! — скороговоркой затростила Аксинья Захаровна. — Не вали
с больной головы
на здоровую!.. Я бы такого скомороха и
на глаза себе близко не пустила… Твое, Максимыч, было желанье, твоим гостем гостил.
То суетится Настя, то сядет
на место, задумается, и насилу могут ее докликаться. То весело защебечет, ровно выпущенная из неволи птичка, то вдруг ни
с того ни
с сего взор ее затуманится, и
на глаза слеза навернется.
Знать ее не знал, в
глаза не видывал и, покаместь одна читалка
на Рогожском не покучилась ему свезти Назарете письмецо
с посылочкой, во снях даже про такую старицу не слыхивал.
— Хороша Москва!.. Можно чести приписать!.. —
с горечью сказала Манефа, поднимая наметку и сурово вскинув
глазами на Василья Борисыча. — Пекутся о душах христианских! Соблюдают правую веру!
Глядит Алексей
на стоящий отдельно от обительских строений домик… Вовсе не похож он
на другие… Крыт железом, обшит тесом, выкрашен, бемские стекла, медные оконные приборы так и горят
на заре… «Так вот в каких хоромах поживает Марья Гавриловна», — думает Алексей, не сводя
глаз с красивого свеженького домика…
Идет двором обительским, черницы
на мóлодца поглядывают; молоды белицы
с удáлого не сводят
глаз.
На пригожество Алексеево дивуются, сами меж собой таковы речи поговаривают: «Откуда, из каких местов такой молодчик появился, чей таков, зачем к нам пожаловал?..»
Вспомнил Алексей, как
на утренней заре видел он молодую вдову, вспомнил про песню ее кручинную, про звонкий душевный голос и про внезапный переполох ее… И чего так испугалась она?.. Его ли приметила?.. Иль, завидя звонариху, спешно укрылась от нее
с глаз долой? Не разгадать Алексею.
В синем шелковом платье,
с лазоревым левантиновым платочком
на голове, стоит она стройная, высокая, будто молодая сосенка.
Глаза опущены, а белое лицо тонким багрецом подернулось… Чем-то нежданным-негаданным она взволнована: грудь высоко подымается, полуоткрытые алые губки слегка вздрагивают.
— Ладно, хорошо. Господь вас благословит… шейте
с Богом, — молвила игуменья, глядя полными любви
глазами на Фленушку. — Ах ты, Фленушка моя, Фленушка! — тихо проговорила она после долгого молчания. —
С ума ты нейдешь у меня… Вот по милости Господней поднялась я
с одра смертного… Ну а если бы померла, что бы тогда было
с тобой?.. Бедная ты моя сиротинка!..
Таня пошла, а Марья Гавриловна,
на босу ногу, в одной сорочке, побежала в горницу, смежную
с той, где Алексей дожидался. Тихонько подвинула она дверцу и, припав к щели
глазом, смотрела
на Алексея, говорившего
с Таней.
И светлая, как ясный день, улыбка ни
на миг не сходила
с уст ее, и
с каждым словом живей и живей разгорались
глаза ее.
Хороша лежала в гробу Настенька… Строгое, думчивое лицо ее как кипень бело, умильная улыбка недвижно лежит
на поблеклых устах, кажется, вот-вот откроет она
глаза и осияет всех радостным взором… В гроб пахучей черемухи наклали… Приехала Марья Гавриловна, редких цветов
с собой привезла, обложила ими головку усопшей красавицы.
Только половина светлицы была видна ему.
На месте Настиной кровати стоит крытый белой скатертью стол, а
на нем в золотых окладах иконы
с зажженными перед ними свечами и лампадами.
На окне любимые цветочки Настины, возле пяльцы
с неконченной работой… О! у этих самых пялец,
на этом самом месте стоял он когда-то робкий и несмелый, а она, закрыв
глаза передником, плакала сладкими слезами первой любви…
На этом самом месте впервые она поцеловала его. Тоскливо заныло сердце у Алексея.
— Верь ты ему! —
с усмешкой сказала неунимавшаяся Фленушка. —
На глазах преподобен, за
глазами от греха не свободен.
— «К сему же внидет в люди безверие и ненависть, реть, ротьба [Реть — ссора, вражда. Ротьба — клятва, а также заклятье, вроде «лопни мои
глаза», «провалиться мне
на сем месте» и пр.], пиянство и хищение изменят времена и закон, и беззаконнующий завет наведут
с прелестию и осквернят священные применения всех оных святых древних действ, и устыдятся креста Христова
на себе носити».
Марья головщица быстро взглянула
на Василья Борисыча, едва заметно пересмехнулась
с Фленушкой и потупила
глаза как ни в чем не бывало.
— Подай, — прервала Манефа. — Сама разберу… О Господи, владыко многомилостивый! — промолвила она
с глубоким вздохом, поднимая
глаза на иконы. — Разумеешь, друг, тайнописание? — обратилась она к Василью Борисычу.
Вот впереди других идет сухопарая невысокого роста старушка
с умным лицом и добродушным взором живых голубых
глаз. Опираясь
на посох, идет она не скоро, но споро, твердой, легкой поступью и оставляет за собой ряды дорожных скитниц. Бодрую старицу сопровождают четыре иноки́ни, такие же, как и она, постные, такие же степенные. Молодых
с ними не было, да очень молодых в их скиту и не держали… То была шарпанская игуменья, мать Августа,
с сестрами. Обогнав ряды келейниц, подошла к ней Фленушка.
— Да
с меня, батюшка, было бы за
глаза и пятидесяти целковых, — отвечал Алексей, чувствуя сильное волненье
на сердце.
В
глазах зарябило у Алексея, робость какая-то
на него напала, когда, взобравшись по широкой лестнице, вошел он
с дядей Елистратом в просторные светлые комнаты гостиницы, по случаю праздника и базарного дня переполненные торговым людом.
Но вот окидывает он
глазами — сидят все люди почтенные, ведут речи степенные, гнилого слова не сходит
с их языка: о торговых делах говорят, о ценах
на перевозку кладей, о волжских мелях и перекатах.
Покончили лесовики
с чаем; графинчик всероссийского целиком остался за дядей Елистратом. Здоров был
на питье — каким сел, таким и встал: хоть в одном бы
глазе.
Перестал Алексей
с того часу слоняться по набережной.
Глаза бы его не глядели
на проклятого «Соболя». Не видать бы ему парохода Марьи Гавриловны!..
Переглянулись белицы и старицы,
с недоуменьем взглянула
на мужа Аксинья Захаровна, вздохнула и покорно опустила
глаза…
Чуя недоброе,
глаз не спускала она
с Василья Борисыча и зорко стерегла, не взглянет ли он
на хозяйскую дочь…
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными
глазами // В то время
на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить
с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; //
Глаза внимательной девицы // Устремлены
на них живей. // Татьяна видит
с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. //
На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
Однообразный и безумный, // Как вихорь жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, // Подходит к Ольге. Быстро
с ней // Вертится около гостей, // Потом
на стул ее сажает, // Заводит речь о том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь
с нею вальс он продолжает; // Все в изумленье. Ленский сам // Не верит собственным
глазам.
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть
на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу,
с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально
на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее,
с узелком в руке, и, еще раз окинувши все
глазами, как бы
с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка
на лестнице трактирным слугою.
Дамы наперерыв принялись сообщать ему все события, рассказали о покупке мертвых душ, о намерении увезти губернаторскую дочку и сбили его совершенно
с толку, так что сколько ни продолжал он стоять
на одном и том же месте, хлопать левым
глазом и бить себя платком по бороде, сметая оттуда табак, но ничего решительно не мог понять.