Неточные совпадения
— Из Москвы, из Хвалыни, из Казани пишут про епископа, что как есть
совсем правильный, — молвил Патап Максимыч. — Все мои покупатели ему последуют.
Не ссориться с ними из-за таких пустяков… Как они, так и мы. А что есть у иных сумнение, так это правда, точно есть. И в Городце
не хотят Матвея в часовню пускать, зазорен, дескать, за деньги что хочешь сделает. Про епископа Софрония тоже толкуют… Кто их разберет?.. Ну их к Богу — чайку бы поскорей.
— Что тебе, Максимыч, слушать глупые речи мои? — молвила на то Аксинья Захаровна. — Ты голова. Знаю, что ради меня,
не ради его, непутного, Микешку жалеешь. Да сколь же еще из-за него, паскудного, мне слез принимать, глядя на твои к нему милости? Ничто ему, пьянице, ни в прок, ни в толк нейдет.
Совсем, отято́й, сбился с пути. Ох, Патапушка, голубчик ты мой, кормилец ты наш,
не кори за Микешку меня, горемычную. Возрадовалась бы я, во гробу его видючи в белом саване…
—
Не можем, Патап Максимыч;
совсем злые люди нас обездолили; надо будет с годок в людях поработать, — отвечал Алексей. — Родители и меньшого брата к ложкарям посылают; знатно режет ложки; всякую, какую хошь, и касатую, и тонкую, и бо́скую, и межеумок, и крестовую режет. К пальме даже приучен — вот как бы хозяин ему такой достался, чтобы пальму точить…
—
Не приставай к Настасье, Максимыч, — вступилась Аксинья Захаровна. — И без того девке плохо можется. Погляди-ка на нее хорошенько, ишь какая стала,
совсем извелась в эти дни. Без малого неделя бродит как очумелая. От еды откинуло, невеселая такая.
— Да разве сохнуть тебе? — сказала Фленушка. — Надо же вас свести; жива быть
не хочу, коль
не сведу. Надо и его пожалеть. Пожалуй,
совсем ума решится, тебя
не видаючи.
— Вон из избы! Чтоб духу твоего
не было… Ишь кака жена выискалась!.. Уйди от греха,
не то раскрою, — закричал еще
не совсем проспавшийся Никифор, схватив с шестка полено и замахнувшись на новобрачную.
— Ох, родная ты моя, — говорила она Никитишне, садясь на стул и опуская руки, — моченьки моей
не стало,
совсем измучилась…
Почти
не знала бед и печалей, но
не совсем же они были ей
не ведомы.
— Какие тут радости! — с досадой отозвался Иван Григорьич. —
Не до радости мне… Думаю,
не придумаю, какую бы старуху мне в домовницы взять. Спиридоновна
совсем никуда
не годится.
Этот обычай еще сохранился по городам в купеческих домах, куда
не совсем еще проникли нововводные обычаи, по скитам, у тысячников и вообще сколько-нибудь у зажиточных простолюдинов.
— Точно что
не совсем оно ладно, — заметил в свою очередь Иван Григорьич.
Чего мы там
не натерпелись, каких бед-напастей
не испытали; сторона незнакомая, чужая, и
совсем как есть пустая — нигде человечья лица
не увидишь, одни звери бродят по той пустыни.
— Он же, только
совсем по другому делу.
Не по церковному, — отвечал Яким Прохорыч.
— Ну ее
совсем, — молвит, бывало, Матренушка. — И знать ее
не хочу! Спокойней, девушки, спится, как ни по ком
не гребтится.
— Жирно, брат, съест! — возразил Патап Максимыч. — Нет, Яким Прохорыч, нечего нам про это дело и толковать.
Не подходящее,
совсем пустое дело!.. Как же это? Будь он хоть патриарх, твой Софрон, а деньги в складчину давай, коли барышей хочешь… А то — сам денег ни гроша, а в половине… На что это похоже?.. За что?
— Да отвяжись ты
совсем, — с нетерпением крикнул Патап Максимыч, — ну, пущай его в подклете обедает!.. Ты этого парня понять
не можешь. Другого такого
не сыщешь… Можешь ли ты знать, какие я насчет его мысли имею?
— То-то и есть, что допрежь николи
не бывали. Ну, уж и леса ваши — нечего сказать! Провалиться б им, проклятым,
совсем! — с досадой примолвил Патап Максимыч.
— Стой, погоди, еще
не совсем в расчете, — сказал дядя Онуфрий,
не принимая денег. — Волочки-то здесь покинете аль с собой захватите?
Солнечная молонья рассыпается по небу ровно огненными волосами, бьет по земле
не шибко, а ровно манна небесная сходит, и гром от нее
совсем другой…
— Обмирщился ты весь, обмирщился с головы до ног, обошли тебя еретики,
совсем обошли, — горячо отвечал на то Стуколов. — Подумай о души спасении. Годы твои
не молодые, пора о Боге помышлять.
— Случая до сей поры
не выдавалось, отец Михаил, — отвечал Патап Максимыч. — Редко бываю в здешних местах, а на Усте
совсем впервой.
— Да что наше дело!
Совсем пустое, — отвечал отец Михаил. — Ино лето чуть
не полпуда наберешь, а пользы всего целковых на сто, либо на полтораста получишь.
Паломник с утра еще жаловался, что ему нездоровится. За обедом почти ничего
не ел и вовсе
не пил. Когда отец Михаил водил Патапа Максимыча по скиту, он прилег, а теперь слабым, едва слышным голосом уверял Патапа Максимыча, что
совсем разнемогся: головы
не может поднять.
— Как бы ты ему
не советовал в город ехать, он бы
не вздумал этого, — сказал Стуколов. — Чапурин
совсем в тебе уверился, стоило тебе слово сказать, ни за что бы он
не поехал… А ты околесную понес… Да чуть было и про то дело
не проболтался…
Не толкни я тебя, ты бы так все ему и выложил… Эх ты, ворона!..
— Ветлужское золото!.. Ха-ха-ха!.. Россыпи за Волгой!.. Ха-ха-ха!..
Не растут ли там яблоки на березе, груши на сосне?.. Реки молочные в кисельных берегах
не текут ли?.. Ах ты, крестный, крестный, — уморил
совсем!.. Ха-ха-ха!..
— Ах вы, злодейки, злодейки!..
Совсем вы меня измучили… Бога вы
не боитесь. Совести нет у вас в глазах… Что вы, деревенские, что ли, мирские?.. Ах вы, греховодницы, греховодницы!..
—
Не слыхали ль чего,
не гневается ли она на Патапа Максимыча? — обращаясь ко всем, спросила мать Манефа. — За хлопотами
совсем позабыл к ней письмо отписать, в гости позвать ее… Уж так он кручинится, так кручинится…
— Матушка-то и в Осиповке
совсем больнешенька была, — молвила Фленушка, прибирая чайную посуду. — Последние дни больше лежала, из боковушки
не выходила.
Сначала беседа их шла вяло, Фленушке
не совсем было весело.
Так ему хорошо въехала судачина, что копеек по двенадцати с пуда скостить должон, а икра вся прогоркла да, почитай, и
совсем протухла; разве что в Украйну сбурит, а здесь, на Москве, никто такой икры и лизнуть
не захочет.
Не вздумай сам Гаврила Маркелыч послать жену с дочерью на смотрины, была бы в доме немалая свара, когда бы узнал он о случившемся. Но теперь дело обошлось тихо. Ворчал Гаврила Маркелыч вплоть до вечера, зачем становились на такое место, зачем
не отошли вовремя, однако все обошлось благополучно — смяк старик. Сказали ему про Масляникова, что, если б
не он,
совсем бы задавили Машу в народе. Поморщился Гаврила Маркелыч, но шуметь
не стал.
Совсем одичала Марья Гавриловна, столько лет никого
не видя, окроме скитских стариц, приезжавших в Москву за сборами. Других женщин никого
не позволялось ей принимать. Отец с матерью померли, братнина семья далеко, а Масляников строго-настрого запретил жене с братом переписываться.
— На здоровье!.. Бог благословит, — промолвила мать Манефа. — Где меня дожидаться?.. Делов-то у меня немало —
совсем измаялась в келарне. Стара становлюсь, сударыня Марья Гавриловна, устаю:
не прежние года. Видно, стары кости захотели деревянного тулупа… Живым прахом брожу — вот что значит стары-то годы.
—
Не в ту силу молвила я, сударыня, что надо
совсем безответной быть, а как же отцу-то с матерью
не воздать послушания? И в Писании сказано: «
Не живет дней своих, еже прогневляет родителей».
Горе, что хотелось ей схоронить от людей в тиши полумонашеской жизни, переполнило ее душу, истерзанную долгими годами страданий и еще
не совсем исцеленную.
— Что за тайности? —
не совсем довольным голосом спросила Манефа. — Ступай покаместь вон, Софьюшка, — прибавила она, обращаясь к ключнице.
С начала болезни Манефы Фленушка
совсем было другая стала:
не только звонкого хохота
не было от нее слышно,
не улыбалась даже и с утра до ночи с наплаканными глазами ходила.
— Ох, Пантелей Прохорыч! — вздохнул Лохматый. — Всех моих дум
не передумать. Мало ль заботы мне. Люди мы разоренные, семья большая, родитель-батюшка
совсем хизнул с тех пор, как Господь нас горем посетил… Поневоле крылья опустишь, поневоле в лице помутишься и сохнуть зачнешь: забота людей
не красит, печаль
не цветит.
— Нет, Максимыч,
не говори, — молвила Аксинья Захаровна. —
Совсем помирает, лежит без памяти… А Марья-то Гавриловна!.. греховодница эдакая, — промолвила старушка, всхлипывая. — Перед смертью-то старицу поганить вздумала: лекарь в Комарове живет, лечит матушку-то.
—
Не греши на Фленушку, Максимыч, — заступилась Аксинья Захаровна. — Девка с печали
совсем ума решилась!.. Сам посуди, каково ей будет житье без матушки!.. Куда пойдет? Где голову приклонит?
—
Совсем было поели и лошадей и нас всех, — сказал Патап Максимыч. — Сродясь столь великой стаи
не видывал. Лесом ехали, и набралось этого зверья видимо-невидимо,
не одна сотня, поди, набежала. Мы на месте стали… Вперед ехать страшно — разорвут… А волки кругом так и рыщут, так и прядают, да сядут перед нами и, глядя на нас, зубами так и щелкают… Думалось,
совсем конец пришел…
— И дорога же, друг! — сказал Родион. — К вам-то ближе еще туда-сюда, а у нас, вкруг Оленева, беда!.. На Колосковской гати
совсем завязли… Часа три пробились… Уж я на деревню за народом бегал…
Не приведи Господи.
Василий Борисыч хватил какой-то девятисильной [Девятисильною зовут настойку на траве девясиле.] и откромсал добрый ломоть паюсной икры. За девичьими гулянками да за пением Божественных псальм
совсем забыл он, что в тот день путем
не обедал. К вечеру пронял голод московского посланника. Сделал Василий Борисыч честь донскому балыку,
не отказал в ней ветлужским груздям и вятским рыжикам, ни другому, что доброго перед ним гостеприимной игуменьей было наставлено.
— Ей-Богу… право, через великую силу брожу, Флена Васильевна, — отговаривался Алексей. — В другой раз со всяким моим удовольствием… А теперь увольте, Господа ради. Голова болит, ног под собой
не чую, никак веснянка [Веснянка — весенняя лихорадка. Осенью зовут эту болезнь «подосенницей».] накатывает.
Совсем расхилел — мне бы отдохнуть теперь.
Но ведь он чуть
не совсем забыл ее в слезовые дни ее замужества, стал заботным и ласковым лишь с той поры, как сделалась она вольной вдовой с большим капиталом…
— То-то, смотри,
не облапошил бы он тебя, — сказал Колышкин. — Про этот Красноярский скит нехорошая намолвка пошла — бросить бы тебе этого игумна… Ну его
совсем!.. Бывает, что одни уста и теплом и холодом дышат, таков, сдается мне, и твой отец Михаил… По нонешнему времени завсегда надо опаску держать — сам знаешь, что от малого опасенья живет великое спасенье… Кинь ты этого игумна — худа
не посоветую.
Не успели оглянуться после Радуницы, как реки в берега вошли и наступило пролетье… Еще день-два миновало, и прикатил теплый Микула с кормом [9 мая, когда поля
совсем покрываются травой — кормом для скота.]. Где хлеба довольно в закромах уцелело, там к Микулину дню брагу варят, меда ставят, братчину-микульщину справляют, но таких мест немного. Вешнему Микуле за чарой вина больше празднуют.
«А хоша, — прибавляла Манефа, — и
не совсем еще я от болезни оправилась, однако ж, хоть через великую силу, а на сорочины по Настеньке приеду, и тогда обо всем прочем с тобою посоветую».
— А ты, девка, больно-то
не зарывайся, — молвила Фленушка. — Чем тебе Василий Борисыч неказист?..
Совсем как есть молодчик — ростом
не вышел, зато голосом взял.
—
Не совсем еще оправилась она после болезни-то, — ответила Фленушка. — Самой писать еще невмоготу… Я с ее слов написала.
Неточные совпадения
Янтарь на трубках Цареграда, // Фарфор и бронза на столе, // И, чувств изнеженных отрада, // Духи в граненом хрустале; // Гребенки, пилочки стальные, // Прямые ножницы, кривые, // И щетки тридцати родов // И для ногтей, и для зубов. // Руссо (замечу мимоходом) //
Не мог понять, как важный Грим // Смел чистить ногти перед ним, // Красноречивым сумасбродом. // Защитник вольности и прав // В сем случае
совсем неправ.
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов,
не совсем здоровый, // На стульях улеглись в столовой, // А на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги все объяты сном. // Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная
не спит // И в поле темное глядит.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут,
совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Привычка усладила горе, //
Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило
совсем: // Она меж делом и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, // И всё тогда пошло на стать. // Она езжала по работам, // Солила на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, // Ходила в баню по субботам, // Служанок била осердясь — // Всё это мужа
не спросясь.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга
не читала их. // Случалось ли поэтам слезным // Читать в глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что в мире выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть, может быть, она //
Совсем иным развлечена.