Неточные совпадения
— Полно, батько, постыдись, — вступилась Аксинья Захаровна. — Про Фленушку ничего худого не слышно. Да и стала бы разве матушка Манефа с недоброй
славой ее в такой любви, в таком приближенье держать? Мало ль чего не мелют пустые языки! Всех
речей не переслушаешь; а тебе, старому человеку, девицу обижать грех: у самого дочери растут.
Манефа, напившись чайку с изюмом, — была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм в день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела
речь на то, что у них в скиту большое расстройство
идет из-за епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
— Знамо, не сама
пойдешь, — спокойно отвечал Патап Максимыч. — Отец с матерью вживе — выдадут. Не век же тебе в девках сидеть… Вам с Паранькой не хлеб-соль родительскую отрабатывать, — засиживаться нечего. Эка, подумаешь, девичье-то дело какое, — прибавил он, обращаясь к жене и к матери Манефе, — у самой только и на уме, как бы замуж, а на
речах: «не хочу» да «не
пойду».
Фленушка
пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя осталась. Как в воду опущенная, молча сидела она у окна, не слушая разговоров про сиротские дворы и бедные обители. Отцовские
речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч в самом деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее по сердцу резало. Только о том теперь и думает Настя, как бы избыть грозящую беду.
Везде про Настю
речи вели, потому что нестаточное, необычное вышло бы дело, если б меньшая сестра вперед старшей
пошла под венец.
Сбегал Никифор к попу. И поп те же
речи сказывает. Делать нечего. Поп свяжет, никто не развяжет, а жена не гусли, поигравши, ее не повесишь.
Послал за вином, цело ведро новобрачные со сватами роспили. Так и повалились, где кто сидел.
Пойдет человек с пустынником по чарусе, глядь, а уж это не пустынник, а седой старик с широким бледно-желтым лицом, и уж не тихо, не чинно ведет добрую
речь, а хохочет во всю глотку сиплым хохотом…
—
Слава те, Господи, что сон меня одолел, — отозвался Стуколов. — Не сквернились, по крайней мере, уши мои, не слыхали бесовских песен и нечестивых
речей треклятого табашника.
Положив уставные поклоны и простившись с игумном и гостями,
пошли отцы вон из кельи. Только что удалились они, Стуколов на леса свел
речь. Словоохотливый игумен рассказывал, какое в них всему изобилие: и грибов-то как много, и ягод-то всяких, помянул и про дрова и про лыки, а потом тихонько, вкрадчивым голосом, молвил...
— Жалких
речей на меня не трать, — сухо ответил ему Стуколов. —
Слава Богу, не вечор друг дружку спознали… Деньги давай!.. Ты наболтал, ты и в ответе.
— Эка что ляпнул! — воскликнул Колышкин. — Не ухороню я тайного слова своего крестного!.. Да не грех ли тебе, толстобрюхому, такое дело помыслить?.. Аль забыл, что живу и дышу тобой?.. Теперь мои ребятки бродили б под оконьем, как бы Господь не
послал тебя ко мне с добрым словом… Обидно даже, крестный, такие
речи слушать — право.
Идет двором обительским, черницы на мóлодца поглядывают; молоды белицы с удáлого не сводят глаз. На пригожество Алексеево дивуются, сами меж собой таковы
речи поговаривают: «Откуда, из каких местов такой молодчик появился, чей таков, зачем к нам пожаловал?..»
У матерей только и
речи, что про Настину болезнь, а добрая Виринея походя плакала, и в келарне у ней все
пошло не по-прежнему: то рыба переварится, то пироги в уголь перегорят.
И Пантелей и Никитишна обошлись с Алексеем ласково, ничего не намекнули… Значит, про него во время Настиной болезни особых
речей ведено не было… По всему видно, что Настя тайну свою в могилу снесла… Такими мыслями бодрил себя Алексей,
идя на зов Патапа Максимыча. А сердце все-таки тревогой замирало.
Алексей поклонился. Надо бы сказать что-нибудь, да
речи на ум не
шли.
— Смотри же, помни, — сказал Патап Максимыч. — Не хочу, чтобы страмными
речами память ее порочили… Не потерплю ни единого гнилого слова об ней…
Пойдет молва — кровавыми слезами наплачешься… Помни мое слово!..
А ходил еще в ту пору по Манефиной обители конюх Дементий. Выпустив лошадей в лес на ночное, проходил он в свою работницкую избу ближним путем — через обитель мимо часовни.
Идет возле высокой паперти, слышит под нею страстный шепот и чьи-то млеющие
речи… Остановился Дементий и облизнулся… Один голос знакомым ему показался. Прислушался конюх, плюнул и тихими, неслышными шагами
пошел в свое место.
Только и думы у Трифона, только и
речей с женой, что про большего сына Алексеюшку. Фекле Абрамовне ину пору за обиду даже становилось, отчего не часто поминает отец про ее любимчика Саввушку, что
пошел ложкарить в Хвостиково. «Чего еще взять-то с него? — с горьким вздохом говорит сама с собой Фекла Абрамовна. — Паренек не совсем на возрасте, а к Святой неделе тоже десять целковых в дом принес».
— Батюшка, на другое хочу я твоего благословенья просить, — после долгого молчанья робко повел новую
речь Алексей. — Живучи у Патапа Максимыча, торговое дело вызнал я,
слава Богу, до точности. Счеты ль вести, другое ли что — не хуже другого могу…
Там
идет речь о Телячьем Броде и Харчевинском перекате [Большие мели на Волге.], там о ценах на харчи в верховых городах, там о починке поломанной встречным пароходом коноводки, а там еще подальше расспрашивают какого-то армянина, много ль в Астрахани чихирю заготовлено для отправки к Макарью.
Но такое доброе настроение скоро миновало. Куда ни
пойдет Алексей, где ни вздумает прислушаться к людским толкам, везде одни и те же
речи: деньги, барыши, выгодные сделки. Всяк хвалится прибылью, пуще смертного греха боится убыли, а неправедной наживы ни един человек в грех не ставит.
— Что же?
Слава Богу, что пособляет доброму человеку справляться, — молвил на те
речи Михайло Васильич.
Про скиты
речь поведет, про Белую Криницу, зачнет путем, сведет на смехово́е дело,
пойдет балагурить насчет беглого священства да австрийского архиерейства, насчет келейного жития, уставов, поверий, скитских преданий…
Дойдут напрасные
речи до Марьи Гавриловны, она оскорбится на тебя… пойдем-ка мы с тобой на всполье, да там походя, спустимся в Каменный Вражек…
Идет Иосиф всех впереди, рядом с ним Василий Борисыч. Слушает московский посол преподобные
речи, не вспоминая про греховную ночь. Фленушка с бледной, истомленной Парашей и свежей, как яблочко наливное, Марьей головщицей следом за ними
идут. Люди хоть не дальние, а все-таки заезжие, любопытно и им сказаний Иосифа про улангерскую старину послушать.
— Девичьи
речи слаще птичьего щебета! Веселей соловьиного пения голосок ненаглядной красотки! — с улыбкой промолвил молодой Самоквасов,
идя навстречу к ней.
Смерть хотелось попасть в их беседу Василью Борисычу, но с ними
идти было ему никак невозможно — московскому послу за трапезой почетным гостем сидеть, не с красотками беседовать, нужные
речи с игуменьями да старицами вести.
Белый день
идет к вечеру, честнóй пир
идет навеселе. На приволье, в радости, гости прохлаждаются, за стаканами меж собой беседу ведут… Больше всех говорит, каждым словом смешит подгулявший маленько Чапурин.
Речи любимые, разговоры забавные про житье-бытье скитское, про дела черниц молодых, белиц удалых, про ихних дружков-полюбовников. Задушевным смехом, веселым хохотом беседа каждый рассказ его покрывает.
Четверо за чаем сидело, когда в уютные горенки Марьи Гавриловны вступил совсем упавший духом Василий Борисыч. Кроме Патапа Максимыча, были тут Марко Данилыч, Михайло Васильич да кум Иван Григорьич. Вчерашнего похмелья на них и следов не осталось. Чинно, степенно сидели они, дельные
речи вели — о торговых делах толковали. Про волжские низовья, про астраханские рыбные промыслы
шла у них
речь. Марко Данилыч был знатоком этого дела. Был он один из главных поволжских рыбных торговцев.
— Муж жене должен быть голова, господин, а мне такого ни в жизнь не стерпеть, — не глядя ни на кого, продолжала
речь свою Фленушка. — Захотел бы кто взять меня —
иди, голубчик, под мой салтык, свою волю под лавку брось, пляши, дурень, под мою дудочку. Власти над собой не потерплю — сама власти хочу… Воли, отваги душа моя просит, да негде ей разгуляться!.. Ровно в каменной темнице, в тесной келье сиди!..
— Не делай так, Сергей Андреич… Зачем?.. Не вороши!.. — все про Настю думая и пуще всякого зла опасаясь бесстыдных
речей Алексея, молвил Чапурин. — Ну его!.. Раз деньги на подряд мне понадобились… Денег надо было не мало…
Пошел я в гостинный… поклонился купечеству — разом шапку накидали… Авось и теперь не забыли…
Пойду!..
Неточные совпадения
Но наконец она вздохнула // И встала со скамьи своей; //
Пошла, но только повернула // В аллею, прямо перед ней, // Блистая взорами, Евгений // Стоит подобно грозной тени, // И, как огнем обожжена, // Остановилася она. // Но следствия нежданной встречи // Сегодня, милые друзья, // Пересказать не в силах я; // Мне должно после долгой
речи // И погулять и отдохнуть: // Докончу после как-нибудь.
И долго еще определено мне чудной властью
идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в святый ужас и в блистанье главы и почуют в смущенном трепете величавый гром других
речей…
В оборотах самых тонких и приятных он рассказал, как летел обнять Павла Ивановича;
речь была заключена таким комплиментом, какой разве только приличен одной девице, с которой
идут танцевать.
О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его:
шла ли
речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, — он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о бильярдной игре — и в бильярдной игре не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком.
Раскольникову давно уже хотелось уйти; помочь же ему он и сам думал. Мармеладов оказался гораздо слабее ногами, чем в
речах, и крепко оперся на молодого человека.
Идти было шагов двести — триста. Смущение и страх все более и более овладевали пьяницей по мере приближения к дому.