Неточные совпадения
— В работники хочешь? — сказал он Алексею. — Что же? Милости
просим. Про тебя слава идет добрая, да и сам я знаю работу твою: знаю, что руки у тебя золото… Да что ж это, парень? Неужели у
вас до того дошло, что отец тебя в чужи люди посылает? Ведь ты говоришь, отец прислал. Не своей волей ты рядиться пришел?
— Ах, батюшка Патап Максимыч! — вскликнул Авдей, приемный сын Никитишны. — Милости
просим. Пождите маленько, ваше степенство, за свечой сбегаю, темненько на дворе-то, не зашибиться бы
вам ненароком.
И аще исполните мое слово — в сем мире будет
вам от людей похвала и слава, а в будущем веце от Господа неизглаголанное блаженство…» Как услышал я такие глаголы, тотчас игумну земно поклонился, стал
просить его благословенья на подвиг дальнего странства.
—
Просим любить нас, лаской своей не оставить, Аксинья Захаровна, — говорил хозяйке Данило Тихоныч. — И парнишку моего лаской не оставьте…
Вы не смотрите, что на нем такая одежа… Что станешь делать с молодежью? В городе живем, в столицах бываем; нельзя… А по душе, сударыня, парень он у меня хороший, как есть нашего старого завета.
— Да к нам милости
просим, в нашу святую обитель: мы бы
вас успокоили.
— Садитесь-ка, матушка, — приглашала ее Марья Гавриловна, придвигая к столу мягкое кресло. — Утомились в келарне-то. Покорно
прошу чайку покушать, а мы уж, простите Христа ради, по чашечке, по другой пропустили,
вас дожидаючи…
— А я так полагаю, что для
вас одних он только это и сделает, — сказала Фленушка. — Только
вы пропишите, что
вам самим желательно Настю с Парашей повидать, и
попросите, чтоб он к
вам отпустил их, а насчет того, что за матушкой станут приглядывать, не поминайте.
— Напишите в самом деле, сударыня Марья Гавриловна, — стала
просить мать Манефа. — Утешьте меня, хоть последний бы разок поглядела я на моих голубушек. И им-то повеселее здесь будет; дома-то они все одни да одни — поневоле одурь возьмет, подруг нет, повеселиться хочется, а не с кем… Здесь Фленушка, Марьюшка… И
вы, сударыня, не оставите их своей лаской… Напишите в самом деле, Марья Гавриловна. Уж как я
вам за то благодарна буду, уж как благодарна!
— Как
вам будет угодно, — сказала Таифа. — Пожалуй, Дементий укажет дорогу… Да
вы обедали ли?.. Не то в келарню милости
просим.
— Так
вы и в Белой Кринице побывали!.. Вот как!.. — молвила Манефа, прочитав письма. — Петр Спиридоныч пишет, что
вы многое мне на словах перескажете… Рада
вас слушать, Василий Борисыч… Побеседуем, а теперь покаместь перед чайком-то… настоечки рюмочку, не то мадерки не прикажете ли?.. Покорно
прошу…
— Эх, матушка, будто на свете уж и не стало хороших людей?..
Попрошу, поищу, авось честный навернется. Бог милостив!.. Патапа Максимыча
попрошу… Вот на похоронах познакомилась я с Колышкиным Сергеем Андреичем. Патап же Максимыч ему пароходное дело устроил, а теперь подите-ка
вы… По всей Волге гремит имя Колышкина.
При сем
просим покорнейше вашу святыню не оставить нас своими молитвами ко Господу, да еже управити путь наш ко спасению и некосно поминати о здравии Никиты, Анны, Илии, Георгия, Александры и Акулины и сродников их, а родителей наших по имеющемуся у
вас помяннику беспереводно.
— Ох, уж и Никита-то Васильич твои же речи мне отписывает, — горько вздохнула Манефа. — И он пишет, что много старания Громовы прилагали, два раза обедами самых набольших генералов кормили, праздник особенный на даче им делали, а ни в чем успеха не получили. Все, говорят, для
вас рады сделать, а насчет этого дела и не
просите, такой, дескать, строгий о староверах указ вышел, что теперь никакой министр не посмеет ни самой малой ослабы попустить…
— Да нет,
вы уж, пожалуйста, расскажите, —
просил старца Василий Борисыч.
— Свою артель набери, подлец ты этакой, да у ней и
проси… Эк, навыкли
вы, шатуны, в чужие дела нос-от свой рваный совать!.. Гляди-кась!..
— Наше
вам наиглубочайшее!.. — молвил Марко Данилыч, снимая картуз и низко кланяясь Василию Борисычу. — Хоша лично ознакомиться до сей поры не доводилось, однако ж много про
вас наслышан…
Просим покорно знакомым быть: первой гильдии купец Марко Данилов Смолокуров.
Возвещая
вам, преподобные отцы и пречестные матери, о таковом Божием произволении, велегласно в радости и Божественном веселии глаголем: «Явися благодать Божия спасительная всем человеком!..» — и с тем вместе
просим, молим и братолюбно советуем прияти преосвященного архиепископа кир Антония и ему во всех духовных делах повиноваться.
— Покорно
вас благодарю, — чуть слышно отвечала она. — Садиться милости
просим.
— Пожалуйте, Патап Максимыч, — входя в гостиную, приветливо молвила Марья Гавриловна. — Захотелось мне в своих горницах
вас угостить. Милости
просим!..
— Да ведь сами же
вы, Марья Гавриловна, тогда, у покойницы Насти на похоронах, о том разговор завели… Я не
просил. Знай я вашу перемену, не стал бы
просить да кланяться…
— Как
вам угодно, — холодно, но с язвительной усмешкой молвил Сушило. — Садиться милости
просим.
Неточные совпадения
А что ж Онегин? Кстати, братья! // Терпенья вашего
прошу: // Его вседневные занятья // Я
вам подробно опишу. // Онегин жил анахоретом; // В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
Пора: перо покоя
просит; // Я девять песен написал; // На берег радостный выносит // Мою ладью девятый вал — // Хвала
вам, девяти каменам, и проч.».
Во дни веселий и желаний // Я был от балов без ума: // Верней нет места для признаний // И для вручения письма. // О
вы, почтенные супруги! //
Вам предложу свои услуги; //
Прошу мою заметить речь: // Я
вас хочу предостеречь. //
Вы также, маменьки, построже // За дочерьми смотрите вслед: // Держите прямо свой лорнет! // Не то… не то, избави Боже! // Я это потому пишу, // Что уж давно я не грешу.
А счастье было так возможно, // Так близко!.. Но судьба моя // Уж решена. Неосторожно, // Быть может, поступила я: // Меня с слезами заклинаний // Молила мать; для бедной Тани // Все были жребии равны… // Я вышла замуж.
Вы должны, // Я
вас прошу, меня оставить; // Я знаю: в вашем сердце есть // И гордость, и прямая честь. // Я
вас люблю (к чему лукавить?), // Но я другому отдана; // Я буду век ему верна».
— Теперь тот самый, у которого в руках участь многих и которого никакие просьбы не в силах были умолить, тот самый бросается теперь к ногам вашим,
вас всех
просит.