Неточные совпадения
— Батюшка ты мой!.. Сама буду глядеть и работникам закажу, чтоб глядели, — вопила Аксинья Захаровна. — А уж лучше бы, кормилец, заказал ты ему путь
к нашему дому. Иди, мол, откуда
пришел.
— Кто тебе про сговор сказал? — ответил Патап Максимыч. — И на разум мне того не
приходило. Приедут гости
к имениннице — вот и все. Ни смотрин, ни сговора не будет; и про то, чтоб невесту пропить, не будет речи. Поглядят друг на дружку, повидаются, поговорят кой о чем и ознакомятся, оно все-таки лучше. Ты покаместь Настасье ничего не говори.
К вечеру надо было ему назад
к отцу в Поромово
прийти повестить, на чем в ряде сошлись.
Самый первый токарь, которым весь околоток не нахвалится,
пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать в Поромово
к старику Лохматому — не отпустит ли он, при бедовых делах, старшего сына в работу, да все отдумывал… «Ну, а как не пустит, да еще после насмеется, ведь он, говорят, мужик крутой и заносливый…» Привыкнув жить в славе и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от какого ни на есть мужика.
— Что моя жизнь! — желчно смеясь, ответила Фленушка. — Известно какая! Тоска и больше ничего; встанешь, чайку попьешь — за часы пойдешь, пообедаешь — потом
к правильным канонам,
к вечерне. Ну, вечерком, известно, на супрядки сбегаешь;
придешь домой, матушка, как водится, началить зачнет, зачем, дескать, на супрядки ходила; ну, до ужина дело-то так и проволочишь. Поужинаешь и на боковую. И слава те, Христе, что день прошел.
— Да все из-за этого австрийского священства! — сказала Фленушка. — Мы, видишь ты, задумали принимать, а Глафирины не приемлют, Игнатьевы тоже не приемлют. Ну и разорвались во всем: друг с дружкой не видятся, общения не имеют, клянут друг друга. Намедни Клеопатра от Жжениных
к Глафириным
пришла, да как сцепится с кривой Измарагдой; бранились, бранились, да вповолочку! Такая теперь промеж обителей злоба, что смех и горе. Да ведь это одни только матери сварятся, мы-то потихоньку видаемся.
Ста по полутора за столами у него кормилось; да не одни работники, бабы с девками и подростки в Осиповку
к нему пить-есть
приходили.
— А коль я
к воротам твоим, тетенька, босая
приду да, стоя у вереи в одной рубахе, громко, именем Христовым, зачну молить, чтобы допустили меня
к жениху моему?.. Прогонишь?.. Запрешь ворота?.. А?..
Выслушав, в чем дело, не заходя
к тетке,
к которой было из-за двух верст
приходила покланяться, чтобы та ей разбитую кринку берестой обмотала, побежала домой без оглядки, точно с краденым.
Зашабашили
к обеду. Алексею не до еды. Пошел было в подклет, где посуду красят, но повернул
к лестнице, что ведет в верхнее жилье дома, и на нижних ступенях остановился. Ждал он тут с четверть часа, видел, как пробрела поверху через сени матушка Манефа, слышал громкий топот сапогов Патапа Максимыча, заслышал, наконец, голос Фленушки, выходившей из Настиной светлицы. Уходя, она говорила: «Сейчас
приду, Настенька!»
— Фленушка, — сказала она, — отомкнется Настя, перейди ты
к ней в светелку, родная. У ней светелка большая, двоим вам не будет тесно. И пяльцы перенеси, и ночуй с ней. Одну ее теперь нельзя оставлять, мало ли что может приключиться… Так ты уж, пожалуйста, пригляди за ней… А
к тебе, Прасковья, я Анафролью
пришлю, чтоб и ты не одна была… Да у меня дурь-то из головы выкинь, не то смотри!.. Перейди же туда, Фленушка.
Пришла беда, откуда она и не чаяла: толкнул бес свекра в ребро, навел на него искушение; зачал старый молодую сноху на любовь склонять, отходу ей не дает, ровно пришил его кто
к сарафану Никитишны.
Вскоре
пришел Алексей. В праздничном наряде таким молодцом он смотрел, что хоть сейчас картину писать с него. Усевшись на стуле у окна, близ хозяина, глаз не сводил он с него и с Ивана Григорьича. Помня приказ Фленушки, только разок взглянул он на Настю, а после того не смотрел и в ту сторону, где сидела она. Следом за Алексеем в горницу Волк вошел, в платье Патапа Максимыча. Помолясь по уставу перед иконами, поклонившись всем на обе стороны, пошел он
к Аксинье Захаровне.
И пошли мы пятнадцать человек
к реке Дунаю,
пришли во град Измаил, а там уж наши христиане нас ожидают, игумен Аркадий
к ним отписал до нашего приходу.
— Яким Прохорыч устал, отдохнуть ему хочется, — сказал он. — У тебя пускай заночует. Успокой его. А
к ужину в горницу
приходи, — примолвил Патап Максимыч вполголоса.
Часовню разбили, образа ободрали,
к игумну
пришли.
Отец Спиридоний, слетай-ка, родименький,
к отцу Михею, молви ему тихонько — гости, мол, утрудились, они же, дескать, люди в пути сущие, а отцы святые таковым пост разрешают,
прислал бы сюда икорки, да балычка, да селедочек копченых, да провесной белорыбицы.
— Надежный человек, — молвил Патап Максимыч. — А говорю это тебе, отче,
к тому, что если, Бог даст, уверюсь в нашем деле, так я этого самого Алексея
к тебе с известьем
пришлю. Он про это дело знает, перед ним не таись. А как будет он у тебя в монастыре, покажи ты ему все свое хозяйство, поучи парня-то… И ему пригодится, и мне на пользу будет.
— Завтра после часов надо сходить
к ней, повидаться, гостинцы снести, — озабоченно говорила Манефа. — А вам, матери и девицы, Аксинья Захаровна тоже гостинцев
прислала за то, что хорошо ее ангелу праздновали, по рублю на сестру пожаловала, опричь иного. Завтра, мать Таифа, — прибавила она, обращаясь
к казначее, — возы
придут. Прими по росписи… Фленушка, у тебя никак роспись-то?
Да повести еще сиротам, заутра бы
к часам
приходили; раздача, мол, на блины будет…
Придут, дескать, великие дни, девки
к службе Божьей привыкли, а, живучи в деревне, где помолятся, особенно же на Страстной неделе?
— Говорила я ему про вашу бедность и нужды, вот
приходит, мол, Сырная неделя,
к великой Четыредесятнице приуготовление, а нашим сиротам не на что гречневой мучки купить да маслица. И Патап Максимыч пожаловал вам, братие и сестры, по рублю ассигнациями на двор.
Толпы
пришли в движение: кто спешил
к монастырю, кто
к месту встречи крестных ходов.
По весне увидал Патап Максимыч, что
к сроку денег ему не собрать, сказал про то Марье Гавриловне, и она его обнадежила, что готова хоть год, хоть и больше ждать, а когда
придет срок, — вексель она перепишет.
Оттого и старость поздней
к вам
придет.
Засуетились по кельям… «С матушкой попритчилось!.. Матушка умирает», — передавали одни келейницы другим, и через несколько минут весть облетела всю обитель… Сошлись матери в игуменьину келью,
пришла и Марья Гавриловна. Все в слезах, в рыданьях. Фленушка, стоя на коленях у постели и склонив голову
к руке Манефы, ровно окаменела…
Прочел Алексей записочку. Пишет Настя, что стосковалась она, долго не видя милого, и хочет сейчас сойти
к нему. Благо пора выдалась удобная: набродившись с утра, Аксинья Захаровна заснула, работницы, глядя на нее, тоже завалились сумерничать… Черкнул Алексей на бумажке одно слово «
приходи», подвязал ее на снурок. Птичка полетела кверху.
— Тешь свой обычай, смейся, Настасья Патаповна, а я говорю дело, — переминаясь на месте, сказал Алексей. — Без родительского благословения мне тебя взять не приходится… А как сунусь
к нему свататься?.. Ведь от него погибель…
Пришел бы я
к нему не голышом, а брякнул бы золотой казной, другие б речи тогда от него услыхал…
— Не клад, а песок золотой в земле рассыпан лежит, — шептал Алексей. — Мне показывали… Стуколов этот показывал, что с Патапом Максимычем поехал… За тем они в Ветлугу поехали… Не проговорись только, Христа ради, не погуби… Вот и думаю я — не пойти ли мне на Ветлугу… Накопавши золота,
пришел бы я
к Патапу Максимычу свататься…
К светлой заутрене в ярко освещенную моленную Патапа Максимыча столько набралось народа, сколь можно было поместиться в ней. Не кручинилась Аксинья Захаровна, что свибловский поп накроет их на тайной службе… Пантелей караульных по задворкам не ставил… В великую ночь Воскресенья Христова всяк человек на молитве…
Придет ли на ум кому мстить в такие часы какому ни есть лютому недругу?..
— Встань, — повелительно сказала Манефа. — Старость твою не стану позорить перед всею обителью… На поклоны в часовне тебя не поставлю… А вот тебе епитимья: до дня Пятидесятницы — по тысяче поклонов нá день. Ко мне
приходи отмаливать — это тебя же ради, не видали бы.
К тому же сама хочу видеть, сколь велико твое послушание… Ступай!
— Да там насчет шерстей да бисеру, — сказала Фленушка. — Обещалась
к празднику
прислать, да у самой, говорит, нет еще, до сих пор не привезли из городу.
— Евпраксеюшка, — молвил Патап Максимыч, — самому мне невмоготу писать, напиши, голубка, письмецо в Городец
к Михаилу Петровичу Скорнякову, просит, мол, Патап Максимыч как можно скорее попа
прислать, а нет наготове попа, так старца какого… дочку, мол, надо исправить [Исповедать.].
— О брате вздумала… Патап на ум
пришел… Знался он с отцом-то Михаилом, с тем красноярским игумном… Постом
к нему в гости ездил… с тем… Ну, с тем самым человеком…
Царь Павел Петрович нарочно
к иргизским отцам своего генерала
присылал — Рунич был по прозванию, с милостивым словом его
присылал, три тысячи рублев на монастырское строенье жаловал и грамоту за своей рукой отцу Прохору дал…
К нему-то император Павел Петрович в 1797 году
присылал Рунича.
— Вот уж истинно ангелоподобное пение там было. Стоишь, бывало, за службой-то — всякую земную печаль отложишь, никакая житейская суета в ум не
приходит… Да, велико дело церковное пение!.. Душу
к Богу подъемлет, сердце от злых помыслов очищает…
В субботу перед всенощной девиц на всполье послать, цветков бы всяких нарвали, а которы цветы Марья Гавриловна
пришлет, те
к иконам…
— Лесной тропой вряд ли пять верст наберется, — ответила Манефа. — В том же лесу учительной матери Голиндухи гробница. И
к ней богомольцев много
приходит.
За письмом
к Дрябину долго просидела Фленушка… Все сплошь было писано тарабарской грамотой. Благодаря за неоставление, Манефа умоляла Дрябиных и Громовых постараться отвратить находящую на их пустынное жительство грозную бурю, уведомляла о красноярском деле и о скором собрании стариц изо всех обителей на совещание о владимирском архиепископе и о том, что делать, если
придут строгие о скитах указы.
Скитские матери только что кончили службу, загасили в часовенке свечи, сняли образа и пелены и все отнесли
к повозкам… Когда
пришла на поляну праздничная толпа, и часовня и гробница имели уже обычный свой вид. На поляне скоро стало тесно. Народ разбрелся по лесу.
А теперь, при́дя о Пасхе
к отцу на побывку, ровно иночество на себя наложил: от игры, от веселья сторонится, хмурый ходит да думчивый.
— Девки, что ли,
к тебе есть-то
пришли? — захохотал дядя Елистрат. — Сладким вздумал потчевать!.. Эх ты, голова с мозгом!.. А еще любимовец-невыдавец!.. Заместо девичья-то кушанья мадерцы нам бутылочку поставь, а рюмки-то подай «хозяйские»: пошире да поглубже. Проворь же, а ты, разлюбезный молодéц, проворь поскорее.
А
к тебе блаженные сами
пришли, сами на тебя иночество надели.
А это оттого, что отовсюду христолюбцы деньги на раздачу по скитам
к Иониным
присылали, вот как теперь
к сестрице моей любезной
присылают.
— «Так я пóд вечер наряжу, святый отче…» А игумен опять то же слово: «Как знаешь!..» На другой день поу́тру опять
к нему отец Парфений
приходит, глядит, а игумен так и рыдает, так и разливается-плачет…
У церковников попу надо дать, как с праздным
придет, за исповедь, за свадьбы, за кстины [Крестины.], за похороны; винца тоже
к празднику надо, а там подати, оброки, разные сборы, и все на чистоган.
К тому
придем,
к другому, кто нас посылал-то, а они сторонятся, ровно чуму мы с собой завезли.
— На самоё бы надо взглянуть, да ходу мне в вашу обитель нет… Ну — не беда: дам я тебе корешков да травок, зашей ты их в какую ни на есть одежу Марьи Гавриловны, да чтоб она про то не знала, не ведала… Всего бы лучше в рубаху да поближе
к вороту… А станешь те травы вшивать, сорок раз «Богородицу» читай. Без того не будет пользы… Ну вот и
пришли…
— Полно ты, полно!.. Эк, что выдумала!..
Придет же такое в голову!.. Да о чем же плакать-то?.. Что и в самом деле?.. Ну как не стыдно?.. — уговаривал Алексей Марью Гавриловну, а она, крепко прижавшись
к плечу его, так и заливалась слезами.