Неточные совпадения
Мало того, вчера
к нам в департамент
пришел: «Верно, вы, говорит, жалованье получили, теперь можете отдать».
— А я говорил тебе, чтоб ты купил других, заграничных? Вот как ты помнишь, что тебе говорят! Смотри же, чтоб
к следующей субботе непременно было, а то долго не
приду. Вишь, ведь какая дрянь! — продолжал он, закурив сигару и пустив одно облако дыма на воздух, а другое втянув в себя. — Курить нельзя.
— Нет, я так только заметил; ты обыкновенно
к обеду прямо
приходишь, а теперь только еще первый час.
Его не пугала, например, трещина потолка в его спальне: он
к ней привык; не
приходило ему тоже в голову, что вечно спертый воздух в комнате и постоянное сиденье взаперти чуть ли не губительнее для здоровья, нежели ночная сырость; что переполнять ежедневно желудок есть своего рода постепенное самоубийство; но он
к этому привык и не пугался.
Теорий у него на этот предмет не было никаких. Ему никогда не
приходило в голову подвергать анализу свои чувства и отношения
к Илье Ильичу; он не сам выдумал их; они перешли от отца, деда, братьев, дворни, среди которой он родился и воспитался, и обратились в плоть и кровь.
Вскоре из кухни торопливо пронес человек, нагибаясь от тяжести, огромный самовар. Начали собираться
к чаю: у кого лицо измято и глаза заплыли слезами; тот належал себе красное пятно на щеке и висках; третий говорит со сна не своим голосом. Все это сопит, охает, зевает, почесывает голову и разминается, едва
приходя в себя.
Когда, отдохнув после трудного обеда, все собрались
к чаю, вдруг
пришел воротившийся из города обломовский мужик, и уж он доставал, доставал из-за пазухи, наконец насилу достал скомканное письмо на имя Ильи Иваныча Обломова.
— А на дворе, где я приставал в городе-то, слышь ты, — отвечал мужик, — с пошты
приходили два раза спрашивать, нет ли обломовских мужиков: письмо, слышь,
к барину есть.
— Он
к вам частенько, — сказал дворник, — надоел по ночам, проклятый: уж все выйдут, и все
придут: он всегда последний, да еще ругается, зачем парадное крыльцо заперто… Стану я для него тут караулить крыльцо-то!
— Ну, а если не станет уменья, не сумеешь сам отыскать вдруг свою дорогу, понадобится посоветоваться, спросить — зайди
к Рейнгольду: он научит. О! — прибавил он, подняв пальцы вверх и тряся головой. — Это… это (он хотел похвалить и не нашел слова)… Мы вместе из Саксонии
пришли. У него четырехэтажный дом. Я тебе адрес скажу…
— Тарантьев, Иван Герасимыч! — говорил Штольц, пожимая плечами. — Ну, одевайся скорей, — торопил он. — А Тарантьеву скажи, как
придет, — прибавил он, обращаясь
к Захару, — что мы дома не обедаем, и что Илья Ильич все лето не будет дома обедать, а осенью у него много будет дела, и что видеться с ним не удастся…
А тут то записка
к жене от какой-нибудь Марьи Петровны, с книгой, с нотами, то
прислали ананас в подарок или у самого в парнике созрел чудовищный арбуз — пошлешь доброму приятелю
к завтрашнему обеду и сам туда отправишься…
— Ты что тут
пришла указывать? — яростно захрипел Захар. — Иди
к своему месту!
И Ольге никогда не
пришло бы в голову прочесть. Если они затруднялись обе, тот же вопрос обращался
к барону фон Лангвагену или
к Штольцу, когда он был налицо, и книга читалась или не читалась, по их приговору.
— Вот когда заиграют все силы в вашем организме, тогда заиграет жизнь и вокруг вас, и вы увидите то, на что закрыты у вас глаза теперь, услышите, чего не слыхать вам: заиграет музыка нерв, услышите шум сфер, будете прислушиваться
к росту травы. Погодите, не торопитесь,
придет само! — грозил он.
— Захар! — сказал он. — Когда
придет человек, отдай ему это письмо
к барышне.
Он наслаждался перспективой этого дня, новостью положения… Он с замиранием сердца прислушивался
к стуку двери, не
приходил ли человек, не читает ли уже Ольга письмо… Нет, в передней тихо.
— У сердца, когда оно любит, есть свой ум, — возразила она, — оно знает, чего хочет, и знает наперед, что будет. Мне вчера нельзя было
прийти сюда:
к нам вдруг приехали гости, но я знала, что вы измучились бы, ожидая меня, может быть, дурно бы спали: я
пришла, потому что не хотела вашего мученья… А вы… вам весело, что я плачу. Смотрите, смотрите, наслаждайтесь!..
— Да, на словах вы казните себя, бросаетесь в пропасть, отдаете полжизни, а там
придет сомнение, бессонная ночь: как вы становитесь нежны
к себе, осторожны, заботливы, как далеко видите вперед!..
Обломов другую неделю не отвечает ему, между тем даже и Ольга спрашивает, был ли он в палате. Недавно Штольц также
прислал письмо и
к нему и
к ней, спрашивает: «Что он делает?»
— Да, — говорила она, — я простужусь, сделается горячка; ты
придешь сюда — меня нет, пойдешь
к нам — скажут: больна; завтра то же; ставни у меня закрыты; доктор качает головой; Катя выйдет
к тебе в слезах, на цыпочках и шепчет: больна, умирает…
Он забыл ту мрачную сферу, где долго жил, и отвык от ее удушливого воздуха. Тарантьев в одно мгновение сдернул его будто с неба опять в болото. Обломов мучительно спрашивал себя: зачем
пришел Тарантьев? надолго ли? — терзался предположением, что, пожалуй, он останется обедать и тогда нельзя будет отправиться
к Ильинским. Как бы спровадить его, хоть бы это стоило некоторых издержек, — вот единственная мысль, которая занимала Обломова. Он молча и угрюмо ждал, что скажет Тарантьев.
Придет Анисья, будет руку ловить целовать: ей дам десять рублей; потом… потом, от радости, закричу на весь мир, так закричу, что мир скажет: „Обломов счастлив, Обломов женится!“ Теперь побегу
к Ольге: там ждет меня продолжительный шепот, таинственный уговор слить две жизни в одну!..»
Он решился поехать
к Ивану Герасимовичу и отобедать у него, чтоб как можно менее заметить этот несносный день. А там,
к воскресенью, он успеет приготовиться, да, может быть,
к тому времени
придет и ответ из деревни.
— Пожалуй. Но завтра так
приди,
к обеду, слышишь?
Он решил, что до получения положительных известий из деревни он будет видеться с Ольгой только в воскресенье, при свидетелях. Поэтому, когда
пришло завтра, он не подумал с утра начать готовиться ехать
к Ольге.
Приходили хозяйские дети
к нему: он поверил сложение и вычитание у Вани и нашел две ошибки. Маше налиневал тетрадь и написал большие азы, потом слушал, как трещат канарейки, и смотрел в полуотворенную дверь, как мелькали и двигались локти хозяйки.
Он прочел страниц пятнадцать. Маша
пришла звать его, не хочет ли пойти на Неву: все идут посмотреть, как становится река. Он пошел и воротился
к чаю.
Подарок! А у него двести рублей в кармане! Если деньги и
пришлют, так
к Рождеству, а может быть, и позже, когда продадут хлеб, а когда продадут, сколько его там и как велика сумма выручена будет — все это должно объяснить письмо, а письма нет. Как же быть-то? Прощай, двухнедельное спокойствие!
«В эти три, много четыре дня должно
прийти; подожду ехать
к Ольге», — решил он, тем более что она едва ли знает, что мосты наведены…
Хорошо. А отчего, когда Обломов сделался болен, она никого не впускала
к нему в комнату, устлала ее войлоками и коврами, завесила окна и
приходила в ярость — она, такая добрая и кроткая, если Ваня или Маша чуть вскрикнут или громко засмеются?
Он
к концу дня
приходил иногда домой измученный этой борьбой и бывал счастлив, когда выходил победителем.
У ней даже доставало духа сделать веселое лицо, когда Обломов объявлял ей, что завтра
к нему
придут обедать Тарантьев, Алексеев или Иван Герасимович. Обед являлся вкусный и чисто поданный. Она не срамила хозяина. Но скольких волнений, беготни, упрашиванья по лавочкам, потом бессонницы, даже слез стоили ей эти заботы!
На другой день, только что он
пришел в присутствие, явился курьер от генерала, который немедленно требовал его
к себе.
— Я не
к тебе
пришел, я
к куме! — вопил Тарантьев.
— Что, взяли? — промолвил Захар Агафье Матвеевне и Анисье, которые
пришли с Ильей Ильичом, надеясь, что его участие поведет
к какой-нибудь перемене. Потом он усмехнулся по-своему, во все лицо, так что брови и бакенбарды подались в стороны.
Он уж перестал мечтать об устройстве имения и о поездке туда всем домом. Поставленный Штольцем управляющий аккуратно
присылал ему весьма порядочный доход
к Рождеству, мужики привозили хлеба и живности, и дом процветал обилием и весельем.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа
к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): //
Приди в чертог ко мне златой!..
И там же надписью печальной // Отца и матери, в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И
к гробу прадедов теснит. //
Придет,
придет и наше время, // И наши внуки в добрый час // Из мира вытеснят и нас!
Придет ли час моей свободы? // Пора, пора! — взываю
к ней; // Брожу над морем, жду погоды, // Маню ветрила кораблей. // Под ризой бурь, с волнами споря, // По вольному распутью моря // Когда ж начну я вольный бег? // Пора покинуть скучный брег // Мне неприязненной стихии, // И средь полуденных зыбей, // Под небом Африки моей, // Вздыхать о сумрачной России, // Где я страдал, где я любил, // Где сердце я похоронил.
Он насильно пожал ему руку, и прижал ее
к сердцу, и благодарил его за то, что он дал ему случай увидеть на деле ход производства; что передрягу и гонку нужно дать необходимо, потому что способно все задремать и пружины сельского управленья заржавеют и ослабеют; что вследствие этого события
пришла ему счастливая мысль: устроить новую комиссию, которая будет называться комиссией наблюдения за комиссиею построения, так что уже тогда никто не осмелится украсть.
Даже начальство изъяснилось, что это был черт, а не человек: он отыскивал в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая
к середине передней оси повозки при парной упряжке.] лошадиных ушах и невесть в каких местах, куда бы никакому автору не
пришло в мысль забраться и куда позволяется забираться только одним таможенным чиновникам.