Неточные совпадения
— Из Москвы, из Хвалыни, из Казани пишут про епископа, что как есть совсем правильный, — молвил Патап Максимыч. — Все мои покупатели ему последуют. Не ссориться с ними из-за таких пустяков… Как они, так и мы. А что есть у иных сумнение, так
это правда, точно есть. И в Городце не хотят Матвея в часовню пускать, зазорен, дескать, за деньги что хочешь сделает. Про епископа Софрония тоже толкуют… Кто их разберет?..
Ну их к Богу — чайку бы поскорей.
— Да все из-за
этого австрийского священства! — сказала Фленушка. — Мы, видишь ты, задумали принимать, а Глафирины не приемлют, Игнатьевы тоже не приемлют.
Ну и разорвались во всем: друг с дружкой не видятся, общения не имеют, клянут друг друга. Намедни Клеопатра от Жжениных к Глафириным пришла, да как сцепится с кривой Измарагдой; бранились, бранились, да вповолочку! Такая теперь промеж обителей злоба, что смех и горе. Да ведь
это одни только матери сварятся, мы-то потихоньку видаемся.
—
Ну, ладно, ладно, пущай я причиной всему, — сказала Фленушка. — А все-таки скажу, что память у тебя короткая стала. С чего бы
это?.. Аль кого полюбила?..
— Только-то? — сказала Фленушка и залилась громким хохотом. —
Ну,
этих пиров не бойся, молодец. Рукобитью на них не бывать! Пусть их теперь праздничают, — а лето придет, мы запразднуем: тогда на нашей улице праздник будет… Слушай: брагу для гостей не доварят, я тебя сведу с Настасьей. Как от самой от нее услышишь те же речи, что я переносила, поверишь тогда?.. А?..
—
Ну,
это еще посмотрим, разлучат ли тебя, нет ли с Алешкой, — молвила Фленушка. — Всех проведем, всех одурачим, свадьбу «уходом» сыграем. Надейся на меня да слушайся, все по хотенью нашему сбудется.
Ну, подумал я,
это еще не велика беда; кака девка без реву замуж выходит?..
— А в какой
это церкви он венчал меня с тобой? В каком приходе? — кричала Мавра на все село. — Где свадьба наша записана?.. В каких книгах?.. Ну-ка, докажи!
— А ну-ка, докажи! — кричала Мавра. — А ну-ка, докажи! Какие такие проезжающие попы?.. Что
это за проезжающие?.. Я церковница природная, никаких ваших беглых раскольницких попов знать не знаю, ведать не ведаю… Да знаешь ли ты, что за такие слова в острог тебя упрятать могу?.. Вишь, какой муж выискался!.. Много у меня таких мужьев-то бывало!.. И знать тебя не хочу, и не кажи ты мне никогда пьяной рожи своей!..
— Как же
это за ужин без варева сесть? Ладно ли будет? — с недоумением спросила Аксинья Захаровна. —
Ну, а назавтра, на обед-от, что ты состряпаешь?
— Ничем я их не прогневила, — сказала Настя. — Во всем покорна, а насчет
этого —
ну уж нет. Силком за немилого замуж меня не выдадут.
Ну,
этот один за пятерых отслужит.
—
Ну теперь, сестрица, чаем потчуй. Давно не пивал
этой дряни.
— Так-с, — ответил Данило Тихоныч. — Истину изволите говорить, сударыня Аксинья Захаровна…
Ну, а уж насчет хоша бы, примером будучи сказать,
этого табачного зелья, и деткам не возбраняет, и сам в чужих людях не брезгует… На
этом уж извините…
— Что же
это ты, на срам, что ли, хочешь поднять меня перед гостями?.. А?.. На смех ты
это делаешь, что ли?.. Да говори же, спасенница… Целый, почитай, вечер с гостями сидела, все ее видели, и вдруг, ни с того ни с сего, ночью, в самые невесткины именины, домой собраться изволила!.. Сказывай, что на уме?..
Ну!.. Да что ты проглотила язык-от?
— Пять лет… шестой… — медленно проговорила игуменья и улыбнулась. —
Это выходит — она в тот год родилась, как ты в обитель вступила.
Ну что ж! Бог благословит на доброе дело.
— Да отвяжись ты совсем, — с нетерпением крикнул Патап Максимыч, —
ну, пущай его в подклете обедает!.. Ты
этого парня понять не можешь. Другого такого не сыщешь… Можешь ли ты знать, какие я насчет его мысли имею?
—
Ну,
это так, — загалдели лесники… — Намедни мы считали, то же выходило.
Тот, известно дело, зачнет ломаться, без
этого уж нельзя: «И ума-то, говорит, у меня на такое дело не хватит, и стар-от я стал, и топор-то у меня из рук валится»,
ну и все такое.
—
Ну, брат, в
этот скит, как в Царство Небесное, сразу не попадешь, — сказал Патап Максимыч паломнику.
—
Ну, Бог его спасет, что догадался, а мне, старому, и невдомек, — сказал отец Михаил. —
Это хорошо с дороги-то ушки горяченькой похлебать…
Ну, Бог тебя благословит, отец Спиридоний!.. Выкушай рюмочку.
—
Это так, отче,
это ты верно говоришь, — сказал Патап Максимыч. —
Ну, так как же из того песку золото делать?
—
Ну вот,
это «мышиное золото» и есть колчедан, — сказал Колышкин. — Ветлужское золото тоже «мышиное»… Понял?..
—
Ну, вот за
этот за подарочек так оченно я благодарна, — молвила Марьюшка. — А то узорами-то у нас больно стало бедно, все старые да рваные… Да что ж ты, Фленушка, не рассказываешь, как наши девицы у родителей поживают. Скучненько, поди: девиц под пару им нет, все одни да одни.
— Ей-Богу, право, — продолжала головщица. — Да что? Одно пустое
это дело, Фленушка. Ведь без малого целый год глаз не кажет окаянный… Ему что? Чай, и думать забыл… А тут убивайся, сохни… Не хочу,
ну его к ляду!.. Эх, беднота, беднота!.. — прибавила она, горько вздохнув. — Распроклятая жизнь!
— Какое веселье! Разве не знаешь? — молвила Марьюшка. — Как допрежь было, так и без тебя. Побалуются маленько девицы, мать Виринея ворчать зачнет, началить…
Ну, как водится, подмаслим ее, стихеру споем, расхныкается старуха, смякнет — вот и веселье все. Надоела мне
эта анафемская жизнь… Хоть бы умереть уж, что ли!.. Один бы конец.
— Ай да приказчик!.. Да у тебя, видно, целому скиту спуску нет… Намедни с Фленушкой, теперь с
этой толстухой!.. То-то я слышу голоса: твой голос и чей-то девичий… Ха-ха-ха! Прилипчив же ты, парень, к женскому полу!.. На такую рябую рожу и то польстился!..
Ну ничего, ничего, паренек: быль молодцу не укор, всяку дрянь к себе чаль, Бог увидит, хорошеньку пошлет.
«Эх, достать бы мне
это ветлужское золото! — думает он. — Другим бы тогда человеком я стал!.. Во всем довольство, обилье, ото всех почет и сам себе господин, никого не боюсь!.. Иль другую бы девицу либо вдовушку подцепить вовремя, чтоб у ней денежки водились свои, не родительские… Тогда…
Ну, тогда прости, прощай, Настасья Патаповна, — не поминай нас лихом…»
—
Ну, полно, полно же… перестань, девонька… Не слези своих глазынек… Ведь
это я так только с досады молвила. Бог милостив, не помру, не пристроивши вас за добрых людей… Молитесь Богу, девоньки, молитесь хорошенько… Он, свет, не оставит вас.
— Не слыхать!.. Что ж так?..
Ну да
эти невесты в девках не засидятся — перестарками не останутся, — заметила Виринея. — И из себя красовиты и умом-разумом от Бога не обижены, а приданого, поди, сундуки ломятся. Таких невест в миру нарасхват берут.
— То-то, смотри, не облапошил бы он тебя, — сказал Колышкин. — Про
этот Красноярский скит нехорошая намолвка пошла — бросить бы тебе
этого игумна…
Ну его совсем!.. Бывает, что одни уста и теплом и холодом дышат, таков, сдается мне, и твой отец Михаил… По нонешнему времени завсегда надо опаску держать — сам знаешь, что от малого опасенья живет великое спасенье… Кинь ты
этого игумна — худа не посоветую.
—
Ну уж
это, матушка, кажется, вы на них напрасно, — заступилась Марья Гавриловна.
—
Ну, матушка, с тобой говорить, что солнышко в мешок ловить, — сказал он. — Как же ты
этого понять не можешь!
Ну, да спасибо и за то, что над
этими потрудился.
— Хозяйские деньги завсегда надо особь держать, — молвил Трифон. — Никогда своих денег с чужими не мешай — с толку можешь сбиться. Вот так, — прибавил он, отсчитав восемьсот рублей и завернув их в особую бумажку. — Деньги не малые — по нашему деревенскому счету, по старине то есть, две тысячи восемьсот… Да…
Ну а
это твои? — спросил он, указывая на восемь четвертных.
— Значит, то есть на чем наша старая вера держится, в чем то есть она состоит… — догадался наконец Алексей. — Известно, в чем: перво-наперво в два пёрста молиться, второе дело — в церкву не ходить, третье — табаку не курить и не нюхать… Чего бишь еще?.. Да… бороды, значит, не скоблить, усов не подстригать… В немецком платье тоже ходить не годится…
Ну, да насчет
этого по нынешнему времени много из нашего сословия баловаться зачали, особливо женский пол.
—
Ну, брат,
этот паспорт нам не с руки, — взглянув на него, сказал Колышкин. — Трехмесячный, и сроку только две недели остается. Тебе надо годовой хоть выправить, а еще того лучше года на три.
— Чего ведь не придумают! — продолжал Патап Максимыч. — Человеку от беды неминучей надо спастись, и для того стоит ему только клобук да манатью на себя вздеть… Так нет, не смей, не моги, не то в старцах на всю жизнь оставайся… В каком
это Писании сказано?.. А?.. Ну-ка, покажи — в каком?
— Напрасно так рассуждаешь, — возразил Патап Максимыч. — Добра тебе желаючи, прошу и советую: развяжись ты с
этими делами, наплюй на своих архиереев да на наших келейниц…
Ну их к шуту!.. На такие дела без тебя много найдется… Повел бы торги — и себе добро и другим польза.
—
Ну и живите, только других не корите, — молвил Патап Максимыч и, обратясь к Ивану Григорьичу и удельному голове, прибавил: — Эка, подумаешь, бездонная кадка
эти келейницы!.. Засыпь их кормом поверх головы, одно вопят: «Мало, еще подавай!»
А чтоб к тебе свезти, того поопáсилась: люди узнают, совсем ведь скрыть
этого невозможно;
ну, как, думаю, грехом, питерские-то чиновники от какой-нибудь болтуньи про то сведают, так, чего доброго, пожалуй, и к тебе нагрянут с обыском…
— Ни на что еще я не решилась, матушка, сама еще не знаю, что и как будет… Известно дело, хозяйский глаз тут надобится. Рано ли, поздно ли, а придется к пристани поближе на житье переехать.
Ну, да
это еще не скоро. Не сразу устроишься. Домик надо в городе купить, а прежде всего сыскать хорошего приказчика, — говорила Марья Гавриловна.
—
Ну,
эти игры там не годятся, про них и не поминайте — не то как раз осмеют… — сказал маклер. — Другие надобно знать… Да я обучу вас по времени… А теперь — прежде всего оденьтесь как следует, на руки перчатки наденьте в обтяжку, да чтоб завсегда перчатки были чистые… Под скобку тоже вам ходить не приходится… Прежде портного — зайдите вы к цирюльнику, там обстригут вас, причешут.
—
Ну,
этого уж не будет! — ровно встрепенувшись, молвила Марья Гавриловна. — Ни за что на свете! Пока не обвенчаны, шагу на улицу не ступлю, глаз не покажу никому… Тяжело ведь мне, Алешенька, — припадая на плечо к милому, тихо, со слезами она примолвила. — Сам посуди, как мы живем с тобой!.. Ведь
эта жизнь совсем истомила меня… Может, ни единой ноченьки не провожу без слез… Стыдно на людей-то смотреть.
— О чем же
это ты?.. Милая!.. — уговаривал ее Алексей. — Что ж
это ты в самом деле?.. Как не стыдно!.. Полно, голубонька, перестань, моя ясынька!..
Ну, пожалуй. Для тебя я на все согласен… Хоть в самый же Петров день обвенчаемся… Только как же
это будет у нас?.. Здесь, стало быть, придется, в
этих горенках свадьбу-то играть?
—
Ну, друг любезный, поздравляю, поздравляю! — сказал Сергей Андреич, остановясь перед Алексеем. — Соболя добыл и черно-бурую лису поймал!.. Молодцом!.. Да как же
это?.. Ведь она в монастыре жила, постригаться, кажись, хотела? — спросил он.
—
Ну,
это еще Бог знает, так ли, — молвила Манефа.
Ну, да об
этом, Бог приведет, еще потолкуем, а теперь не отдохнуть ли тебе?
— Полно, а ты полно, Фленушка!.. Полно, моя дорогая!.. — взволнованным донельзя голосом уговаривала ее сама до слез растроганная Манефа. —
Ну что
это тебе запало в головоньку!.. Верю, моя ластушка, верю, голубушка, что любишь меня… А мне-то как не любить тебя!.. Ох, Фленушка, Фленушка!.. Знала бы ты да ведала!..
— Известно, не даст, — согласилась Фленушка. — От него не уйдешь… Вы хорошенько жениха-то пугайте, обвенчаешься, мол, не в пример дешевле разделаешься.
Ну, мол, побьет тебя маленько Чапурин, поколотит… Без
этого уж нельзя, а потом, мол, и гнев на милость положит.